Скиталец - сервер для туристов и путешественников
Логин
Пароль
Зарегистрироваться
Главная > Книги Новости туризма на сервере Скиталец - новости в формате RSS




Когда риск - это жизнь!

Издательство "Физкультура и спорт", Москва, 1986

Авторы: Карло Маури

Содержание
  1. Мое самое большое приключение;
  2. Зачем я пишу эту книгу;
  3. Сделать выбор — значит рискнуть;
  4. Мое детство;
  5. Первое восхождение;
  6. Мои молитвы;
  7. "Вот настоящие мужчины!";
  8. Низенький человек из "Кафе друзей";
  9. Легенда о "великих";
  10. Из дневника экспедиции на Гашербрум-IV;
  11. На Пуар в одиночку... с Вальтером Бонатти;
  12. Андреа Оджони;
  13. На "ты" с белыми медведями;
  14. Австралия и Новая Гвинея;
  15. Антарктида;
  16. Амазония. Автострада через доисторические времена;
  17. На борту "Ра-1";
  18. На борту "Ра-11";
  19. Из дневника экспедиции по маршруту Марко Поло;
  20. Турция;
  21. Болотные люди;
  22. Пустыня;
  23. Степь;
  24. Киргизы;
  25. Послесловие;
  26. Экспедиция на "Тигрисе";
  27. Ю. А. Сенкевич. Высшая категория трудности;
  28. Хроника основных путешествий Карло Маури

Путешествуя и совершая открытия, мы провозглашаем себя создателями окружающего мира. Вот почему меня так увлекла перспектива плавания без всякого мотора, на одних лишь парусах. Я пойду в море, как тысячелетиями ходили люди, жившие на Земле ради труда, а не завоеваний.

Слово о друге

Немногие в наш век прожили более насыщенную приключениями жизнь, чем Карло Маури, и повидали больше, чем он, — от уровня моря до высочайших горных вершин мира. Он стал другом людей от самой дальней окраины запада до самой дальней окраины востока.

Немногие оставили после себя большую пустоту в кругу друзей, чем Карло Маури, когда он скоропостижно и безвременно ушел от нас в 1982 году.

Если бы на международной арене было больше таких людей, как Карло Маури, с подобным дружественным отношением к народам всех стран, любого цвета кожи и различных политических взглядов, мир, в котором мы живем сегодня, был бы совершеннее.

Тур Хейердал, 1 августа 1985 года

Джинетте,
Луке,
Анне,
Франческе,
Паоло,
Марии,
которые разделили со мной риск моих приключений.

Мое самое большое приключение

Ночь. Просыпаюсь в полной темноте с ощущением тоски и одиночества. Сознаю, что попал в беду, но не пойму, в какую. Где я? Наверное, в палатке на гималайском высокогорье с его разреженным воздухом и во сне сбился с учащенного ритма дыхания, едва не погибнув от удушья... Но нет. Это не Гималаи. Тогда, может, я в Антарктиде, где, не желая превратиться в ледяную статую, веду долгую борьбу с убийственным холодом — борьбу, настолько изнурившую меня, что я задремал и жестокий мороз сковал мне руки и ноги? Нет, это не Белый континент. Значит, я в штормящем океане цепляюсь за сломанный руль шлюпки не в силах больше противостоять злой судьбе? Нет.

Так где же я? Стараюсь не поддаться панике, хотя уже окончательно проснулся и отчетливо понимаю, что случилась беда. Осторожно передвигаю руку в надежде ощупью распознать то, чего не могу увидеть глазами. Осязаю тепло и пот. С тревогой пытаюсь нащупать одеяло, полагая, что сбросил его с себя во сне. Что же это такое? Неужели в сумрачной, враждебной мшистой сельве Амазонии я неожиданно прикоснулся к обнаженному телу индейца, подкравшегося ко мне, чтобы рассмотреть странную кожу белого человека, врага индейцев... или друга?

Должен же я в конце концов определить, где нахожусь, и сориентироваться в пространстве, иначе мной овладеет паника, как на вертикальной каменной стене в горах, когда вдруг исчезают точки опоры, а ты от страха теряешь самообладание, забываешь о координации движений и, зависнув на некоторое время в оцепенении над бездной, камнем срываешься вниз...

Стоп. Попробуй рассуждать здраво. И дыши, дыши. От страха перехватывает дыхание. Стараюсь отдышаться, будто вынырнул из воды. Понемногу дыхание восстанавливается, а вместе с ним приходит ясность мысли.

Я лежу распластанный на койке, мучительно жжет грудь. Ищу выключатель — свет поможет мне разобраться в происходящем. Так и есть: я на койке в больнице моего родного города Лекко, потому что сердце мое разорвано инфарктом. Наконец сознание проясняется, вновь вспыхивает огонек разума — неизменный проводник во всех внутренних перипетиях моей жизни. Он горел всегда, независимо от обстоятельств, полыхал на различной почве, зачастую неблагоприятной — враждебной и даже губительной. Теперь все изменилось, и мне самому придется решать, как быть и что делать в новой для меня, совершенно иной жизни.

Врачи считают, что мне уже не вернуться к прежнему, нормальному существованию; нельзя курить, нельзя есть сообразно желаниям. Чрезмерную жару экватора и чрезмерный холод полюсов придется забыть, поскольку и то и другое грозит смертельной опасностью. В ветреную погоду из дома не выходить (а я так люблю шагать навстречу крепкому ветру), и вообще надо изменить темп ходьбы. "Стало быть, я конченый человек?" — спрашиваю у врачей. "Отнюдь, — говорят, — просто вы человек, перенесший инфаркт".

Всякий раз, когда разные врачи повторяют мне свои предостережения, на которые, кстати, я нередко напрашиваюсь сам, дабы установить, сколь велика разница между ними, у меня возникает чувство протеста против этих чужих людей, пусть даже специалистов, стремящихся ограничить мою природную самостоятельность.

В 1965 году я вышел из больницы, пролежав там четыре года (несчастный случай в горах). За это время мне четырежды оперировали правую ногу, удалили селезенку, дважды безрезультатно пытались извлечь камень из почки. Врачи заявили тогда, что без селезенки, с засевшим в почке крупным камнем, с укороченной ногой, с оставшейся без сустава лодыжкой и остеомиелитом в большой берцовой кости я больше не буду таким, каким, по их мнению, должен быть альпинист, исследователь континентов, и все такое прочее. Но еще задолго до того, именно в горах, я понял, что не суставы носят меня, а страсть к жизни. И снова стал ходить в горы.

Четыре долгих года я прожил под знаком своей неполноценности, ничтожности. Подобное ощущение порой возникает у человека, родившегося или ставшего калекой. Доведенный до такого состояния, я вполне мог бы сломаться и превратиться в покорившегося судьбе профессионального инвалида, пользующегося сочувствием окружающих и услугами социального обеспечения, принеся ему в жертву собственную перечеркнутую жизнь. Чтобы вновь обрести способность уверенно передвигаться на своих ногах, вырваться наконец из плена больничной жизни, я стал прибегать к любой, пусть даже иллюзорной, возможности для достижения свободы. Обращался даже к целителям, которые, прикасаясь к моему телу, якобы сообщали мне "флюид жизненной энергии".

Я встал на учет в УНИТАЛСИ (Итальянская национальная организация по перевозке больных в Лурд) и вместе с тысячами болящих и скорбящих отправился в далекий путь к пещере чудотворной Мадонны. Сколько я увидел человеческих бед и страданий, сколько смирения и покорности... В Лурде я совершил омовение в святом источнике и вышел из него, как и все другие паломники, в том же физическом и моральном состоянии, что и до купания.

А теперь сломалось мое сердце. Месяц назад со мной случился инфаркт. Когда бы не это ужасное "физическое падение", я бы сейчас путешествовал где-нибудь, поднимался на какую-нибудь вершину в Гималаях. Впрочем, инфаркт — событие, вполне достойное быть уподобленным восхождению на Эверест. Но если вернувшийся с Эвереста становится великим человеком, то победивший инфаркт остается всего лишь человеком. Мне выпала в жизни счастливая возможность испытать и то и другое и понять, что выход из состояния неполноценности, словно из болезни, нищеты или невежества, заключается в стремлении стать просто человеком, таким, как все, и требует героизма, решимости и веры, какие были присущи великим конкистадорам.

Зачем я пишу эту книгу

Причина простая: многие просили меня об этом, полагая, что я способен научить других, тем более молодежь, стать такими же, как я. Хотя мне самому ужасно хочется быть таким, как все. Случается сказать кому-нибудь, кто в этот момент выглядит в моих глазах довольным и радостным: "Счастливчик!" — и человек верит. Ведь мы почему-то считаем, что о наших проблемах и надеждах окружающие либо ничего не знают, либо знают все.

Взяться за эту книгу меня побудили также многочисленные письма, в основном от подростков, которые хотят поделиться со мной своими проблемами, просят совета. Приведу несколько отрывков из писем, которые я получил от ребят различного возраста.

"Дорогой Карло Маури!

Мне 19 лет, и всё, чем я занимаюсь, меня совершенно не интересует. В этом мире, где я не способен ничего понять, мне остается лишь верить в самого себя и в природу. Разве может природа обмануть тебя? Всего несколько раз в жизни, в те редкие дни, когда мне доводилось бывать среди природы, я чувствовал себя счастливым и великим в душе.

Понятно, что моя просьба совершенно невыполнима. Но я готов отдать все мои сбережения и даже бросить школу, лишь бы принять участие в одном из твоих путешествий.

Вместе с тем я прекрасно понимаю, каков будет твой ответ. Ты скажешь: "Ни на кого не полагайся. Стремясь к чему-то, достигай цели собственными силами". Но, поверь, это нелегко! Вот я и пишу тебе в надежде получить совет, как выйти из охватившего меня оцепенения. С чего начать? Гоняться ли за денежным призраком и продаваться ради него? Или же, не поддаваясь унынию, медленно загнивать сначала за школьной партой, а потом на работе? Ты, конечно, понимаешь, что мое письмо продиктовано отчаянием. Но жизнь, посвященная путешествиям и приключениям, остается моей последней надеждой.

С уважением А."

Другое письмо:

"Дорогой Маури! Пишет вам школьник, чрезвычайно увлеченный вашими экспедициями. Хочется стать похожим на вас. Напишите, пожалуйста, каким школьным предметам следует отдавать предпочтение по окончании средней школы.

Преданный вам Ф. М.

P. S. Для меня вы — самый выдающийся мастер в своем деле".

А вот еще два письма:

"Уважаемый господин Маури! Я знаю, что вы — человек верующий, то есть верите в бога. Эта вера, как я полагаю, дает вам силы для преодоления суровых испытаний, к которым вы давно привыкли. Во мне вера едва теплится, и, честно говоря, порой кажется, будто я и не верую вовсе. Вы объездили весь мир, жили среди людей самых различных рас и убеждений, подолгу бывали в пустынях, где тишина природы, наверное, подавляет так же, как гомон толпы на рынке или гул завода (мне, к сожалению, приходится там работать). В каком случае вы ощущали наибольшее приближение к богу, чем укреплялась ваша вера? Я пытаюсь во всем разобраться и, может быть, поверить без оглядки. Но почти всегда отказываюсь от борьбы, поскольку возникает слишком много вопросов.

Всего вам наилучшего. А. Б"

"Дорогой Маури! Пишет тебе 15-летний учащийся. Хочу прожить жизнь сообразно своим идеалам и не подчиняться влиянию чужих людей. Люблю природу, особенно горы. Выбираю их потому, что не хотел бы прожить всю жизнь где-то на полпути от мечты к реальности. Я обращаюсь к тебе, будучи уверенным, что и ты в свое время сталкивался с такими же, как у меня, проблемами. Ради осуществления моей мечты я готов пожертвовать чем угодно, ибо знаю, что горы воздадут мне мгновениями радости и наивысшего счастья. Хотелось бы знать, что ты в моем возрасте думал о жизни альпиниста, стремился ли стать Карло Маури или же относился к альпинизму лишь как к воскресному увлечению. Став альпинистом, ты по-прежнему должен был зарабатывать себе на жизнь. Как тебе удается совмещать основную работу и альпинизм?

Пожалуйста, не оставляй мое письмо без ответа, чтобы я знал, как поступать в жизни.

Огромный тебе привет. К."

Сделать выбор — значит рискнуть

Я пишу отдельные главы моей истории так, словно речь идет не обо мне, а о другом человеке, точнее, о других людях, о многих из тех, в кого я превращался в каждом своем поступке, событии, деле или путешествии... Альпинист в Альпах, шерпа в Гималаях, эскимос в Гренландии, потомок инка в Андах, масаи на Килиманджаро, первобытный человек среди индейцев Амазонии или аборигенов австралийской пустыни... Иногда, стремясь приспособиться к окружению, я забывал собственную культуру и выживал лишь благодаря инстинкту. Я воображал себя пингвином в Антарктиде и даже дельфином, когда шел под парусом в штормящих водах близ мыса Горн.

Проводя дни и ночи напролет на вздыбленных ледяных каскадах Гашербрума- IV и Эвереста, я чувствовал, что сердце мое вот-вот выскочит из груди от непрерывного грохота, производимого смещением льдов. И успокаивал себя: "Если сейчас произойдет обвал, то и я рухну в бездну вместе с этой вечно движущейся ледяной рекой, чтобы вслед за тем душою восстать из мертвых и вечно пребывать в этом мире, не ведая ни смерти, ни конца. Я стану подобен бесстрашно движущемуся льду".

Я не устанавливаю границ моему существованию, я продолжаю жить. Борюсь, преодолеваю то, что казалось непреодолимым. Так я обнаруживаю в себе силу, которая, в свою очередь, порождает веру. А для меня вера означает верность, честность, ответственность и непоколебимую приверженность идеалу. Этой загадочной силой и верой обладают некоторые народы в пустынях или в лесах, рыбаки в море, крестьяне на своей земле, вообще все люди в пору детства. Впоследствии она, к сожалению, утрачивается или атрофируется, как и прочие пять чувств.

Мое детство

У меня мускулистые ноги, потому что я родился и вырос на горном склоне с террасо-образными уступами, где местные жители выращивали овощи и виноград. Склон был обращен на юг (вот почему там вольготно жилось и людям и растениям) и поднимался от впадины озера Лекко, постепенно переходя в пористые известняковые скалы, которые так хорошо удерживают солнце. Там всегда обитали ящерицы, змеи, а также птицы, питавшиеся озерными лягушками и рыбой.

Деревня моя под названием Ранчо разместилась, словно в пригоршне, среди гор. Прямо над ней возвышается Сан-Мартин — наша родная гора, на которую мы лазали за каштанами и грибами. Время от времени с Сан-Мартина срываются увесистые обломки скал и каменной лавиной обрушиваются на крыши Ранчо. Когда такое случается, сегодняшние просвещенные обитатели деревни обвиняют во всем местную управу или даже правительство в Риме. А прежде люди не жаловались на власти, знать ничего не знающие о "правах" каменных лавин, а шагали пешком по пыльным и грязным узким дорогам, на крутых подъемах укладывали камень за камнем булыжник и делали ступени, чтобы при дождях не было оползней. Теперь все дороги покрыты асфальтом, и земля больше не дышит. По прежним узким дорогам едва проходила телега, и мы, местная ребятня, превосходно различали каждого погонщика по крику и виртуозному щелканью кнута, заставлявшему утомленных лошадей не останавливаться на крутых подъемах, иначе им будет не под силу стронуть с места тяжелый груз. Лишь вблизи трактиров лошадь знала, что можно остановиться и позволить своему хозяину пропустить стаканчик-другой.

В те времена из деревни почти никто не уезжал, разве что в армию или в свадебное путешествие.

Жители деревни изъяснялись на местном диалекте. Почти все мужчины, за исключением разве "господ" и "набожных", употребляли в разговоре страшные ругательства. Нам тоже случалось подражать им в этом. Стремясь походить на настоящих мужчин, мы не только произносили нехорошие слова, но и покуривали где-нибудь в укромном месте, например в зарослях кустарника. Мы, выросшие на улицах, отдавали предпочтение простым людям с их грубыми лицами и крепкими мускулами перед этими самыми "господами" и "набожными", посещавшими свой отдельный клуб и столь "благовоспитанными", что обращались к нам не иначе как с окриком. Если же хотелось перенять какое-нибудь новое словцо от "настоящих мужчин", мы отправлялись пить газировку в трактир. После окончания войны и падения фашизма все, кто не принадлежал ни к "господам", ни к "набожным": каменщики, жестянщики, погонщики, своими руками построили клуб "Свободная мысль".

Большинство жителей деревни составляли бедные или очень бедные люди. Наверное, самыми первыми обитателями Ранчо, когда еще не существовало дорог, были бедняки, поскольку бедняки по необходимости всегда приспосабливаются лучше всех к любым превратностям судьбы. Позднее в наиболее красивых местах их руками "господа" воздвигли церковь — неизменный атрибут всякого городка, несколько прекрасных вилл, хозяевами которых были промышленники Лекко, а также дельцы, ведавшие строительством новых хороших дорог.

Помнится, первая асфальтированная дорога вела к одной из этих вилл, скрытых от взоров простых людей высокими стенами, через которые мы все-таки ухитрялись перелезать. На этих стенах и совершались мои начальные альпинистские тренировки в условиях, когда меня каждую секунду подстерегала опасность оказаться растерзанным злыми собаками или задеть за проволоку, соединенную с настоящей пушкой: своим выстрелом она поднимала тревогу.

Однажды, уж не помню где, мы раздобыли автомобильный шлем и, прихватив с собой самодельную тележку на колесиках из подшипников, по очереди поднимались к самому началу асфальтированной дороги "господ" и съезжали оттуда вниз, до стены с изображением Мадонны. Врезавшись на полном ходу в стену, мы проверяли, надежно ли шлем защищает голову при ударе. И голова действительно оставалась цела.

Мы не были детьми электронного века. Все свои затеи мы придумывали сами, своей фантазией, стремлением что-то понять, испытать новые ощущения, познать самих себя. Всякая наша игра, будь то шары или солдатики, становилась для нас экзаменом, в котором проверялись сообразительность, сила, обнаруживалась трусость или смелость, честность или подлость. Мы больше прислушивались к мнению товарищей, чем к увещеваниям родителей или школы. Меня это тяготило, создавалось впечатление, будто во мне живут два совершенно различных и противоречивых человека.

Мой отец, мелкий торговец вином, вечно ломал голову над тем, как прокормить семью, где шестеро детей. Улыбался он раз в году, на рождество, был очень суров, не позволял мне держать руки в карманах (подобно всяким бездельникам!) и каждый раз, когда заставал меня за игрой, повторял, что жизнь — дело серьезное, а не игра. Зато моя мать была очень доброй и ласковой женщиной. Больше всего она мечтала видеть меня веселым и здоровым.

Нашу семью бедняки считали богатой, а местные богачи — бедной. Такая двойственность социальной классификации делала двусмысленным мое поведение, прививала мне комплекс африканского хамелеона, который при малейшей опасности маскируется, изменяя свою окраску.

Я предпочел бы уподобиться круглому сироте, чтобы никто не приставал ко мне с пылкими чувствами. Я предпочел бы, чтобы обо мне никто не беспокоился, и я мог бы гонять на велосипеде без рук и даже зажмурив глаза, определяя таким способом, насколько далеко можно заехать, не наткнувшись на препятствие. Честно говоря, я притворялся, что закрываю глаза, а сам потихоньку подглядывал, куда мчусь. И не от страха, что ударюсь, а от боязни причинить боль другим, особенно взрослым. Взрослые считали меня нерадивым в школе, сорвиголовой дома, грешником в церкви на исповеди — словом, делали все, чтобы я чувствовал себя человеком с нечистой совестью. Я же был несчастным и строптивым одновременно, словно жеребенок, который скачет сломя голову и не знает сам, куда его в конце концов занесет. "Кем ты станешь, когда вырастешь? — допытывались мои "дрессировщики". — Будешь так носиться, получится из тебя ломовая лошадь!"

Мне и в голову не приходило, что я стану когда-нибудь настоящим мужчиной: взрослые представлялись мне скучными, неприступными, словно монументы, умеющими только запрещать и ругаться. Мне же не сиделось на месте. Я готов был превратиться в Прекрасного Принца и безгрешным поцелуем пробуждать всех красавиц на свете, чтобы те не сидели в своих женских школах отдельно от мальчиков. Подобно Красной Шапочке, я мысленно углублялся в темный лес, где меня терзали на куски злые волки.

"Кем я стану?" — спрашивал я у звезд. По вечерам на бескрайнем небе я находил самую яркую звезду Вселенной и просил ее помочь мне быть мудрее, чтобы школа и родители наконец поняли меня, чтобы я стал таким человеком, лучше которого и желать невозможно. Звезда слушала меня и разговаривала со мной на тайном языке единения душ, отчего глаза мои наполнялись слезами.

Я подрастал, и вместе со мной тянулись к небу ростки того, что мы называем личностью. Я напоминал дерево в густом экваториальном лесу, стремящееся, чтобы выжить, вытянуться выше своих собратьев к солнцу. В противном случае меня ожидала участь кустарника, сосущего соки другого растения. "Остерегайся стать паразитом!" — вопили, сбивая меня с толку, школьные и воспитательные уложения.

Получалось, что вырасти большим я мог бы, лишь растолкав моих товарищей, сверстников. Нас подталкивала к соперничеству целая система поощрений и наказаний, она настраивала всех друг против друга, словно в нечестном спортивном состязании, где не думают о здоровом теле и здоровом духе, а исповедуют философию индивидуализма, бьющегося за интересы отдельной личности, за ее превосходство над массой остальных людей.. В этом состязании за место под солнцем я все более превращался в одинокого эгоиста, отдалялся от всех и представлял себе дальнейшее существование в полном одиночестве, в отрыве от друзей. Я мчался куда-то вперед, боясь отстать, не справиться, не суметь, остаться без денег. Но при этом вовсе не гнался за деньгами. Мне было приятно воображать себя бродячим скрипачом, выступающим перед восторженной публикой, или героем, подобно Гарибальди, про которого рассказывали в школе; я мечтал спасать утопающих или даже помогать угнетенным народам; мне хотелось стать святым и быть увековеченным за свою доброту, за веру в Господа.

Тогда я еще не знал, даже отдаленно не представлял себе, что мои мечты сделаться кем-то приведут к невозможности быть таким, как все.

И вот я — фигура, меня даже просят написать книгу. Что ж, мне хотелось бы на последующих страницах поведать об отдельных эпизодах своей жизни и показать, что освобождение от общепринятых, считающихся нормальными схем общества, в котором я вырос и живу, постоянно влечет за собой огромный риск, необходимость бороться в одиночку. Обстоятельства, сделавшие меня фигурой, принято считать необычайными зачастую лишь потому, что такова логика большинства людей. Чувствуя невозможность быть причастными к чему-либо, они создают миф о сверхчеловеке. Дело же здесь не в каком-то неравенстве, а в кажущейся недостижимости вполне обычного дела.

Первое восхождение

Друзья дали мне прозвище Серый — так называли еще моего деда. Мне было 15 лет, и в сезон снега и дождей я помогал отцу в винной лавке. Едва устанавливались первые летние деньки, меня начинало тянуть в горы или на озеро. Кстати, и зимой, по первому снегу, я с удовольствием катался на лыжах. Доучившись до одиннадцатого класса школы с торгово-экономическим уклоном, я забросил учебу и отправился в партизаны.

Дуилио было 17 лет. Учиться он бросил сразу же после начальной школы и в течение семи лет зарабатывал на жизнь сперва рассыльным, а потом кладовщиком в одном из общественных кооперативов. Парень он был сильный, вечно с кем-то спорил, дрался, лез на рожон. Ругался он в основном с земляками, которых ненавидел за аккуратность и чистую одежду, а дрался с такими же парнями из соседних деревень, как и он сам. Того, чьи кулаки оказывались крепче, люди уважали и боялись. Тем временем из Германии возвратился Джованни, где просидел два года в лагере для военнопленных. Там, за колючей проволокой, ему исполнилось 19 лет. На родину он вернулся в 21 год и весил 47 килограммов, хотя рост имел 175 сантиметров.

С Дуилио я подружился еще в детстве. Вместе с ним мы облазили все окрестные горы в Лекко; знали как свои пять пальцев все скалы и камни, потому что бегали туда курить сигареты, собирать каштаны, орехи, а в трудное военное время — и дрова.

Во время войны мы, подростки, остались одни. Все старшие ушли на фронт, и между поколением наших родителей и нашим образовалась пустота. Связь времен восстановилась по окончании войны, когда многие вернулись домой. Тут были и Джованни Ратти, и Луиджи Кастанья, и Низа, проходившие альпинистскую выучку вместе со старшими — Риккардо Кассином и Витторио Ратти, погибшим в партизанском сражении, Джиджи Витали по прозвищу Рыбка и Уго Тиццони. Все они были альпинистами, проводниками, академиками Итальянского Альпийского клуба, имевшими за плечами дерзновенные восхождения на Альпы и почитавшимися в нашем местечке как настоящие чемпионы.

Как-то в пятницу Джованни предложил Дуилио и мне подняться в воскресенье на Гринью.

Помню, в ту ночь я не сомкнул глаз. Со мной так бывает всегда: накануне любого, даже самого легкого, восхождения появляются волнение и страх. Замечу, что страх для меня не признак трусости. Я назвал бы его голосом фантазии, к которому я неизменно прислушиваюсь: этот голос красноречиво говорит мне, кто я есть на самом деле. Чувство страха зовет меня к особой осторожности и в то же время пробуждает желание испытать себя.

С Гриньей я уже был знаком, мне случалось и раньше ходить по ее тропам, под ее вершинами и стенами. Мысль о том, что вскоре предстоит в связке с другими альпинистами штурмовать гору при помощи кошек и карабинов, волновала меня, словно влюбленного юнца.

В субботу вечером мы поднялись по долине Калольден до Резинелли. Там Джованни, Дуилио и я, как всегда без гроша в кармане (отчего впоследствии нас торжественно зачислили в "Отряд вечно нищих альпинистов"), нашли какой-то сеновал и расположились там на ночлег.. Наскоро перекусив, мы отправились осматривать Резинелли, деревушку, считавшуюся местом сбора знаменитых альпинистов, о которых мой отец говорил: "Настоящие мужчины".

Я познакомился с Рыбкой, с Тони Пилу-ном, Тони Бонаити, Уго Тиццони. Последний, как всегда, выпендривался перед публикой в приюте ГЧТ, разгрызая своими здоровыми зубами стеклянный стакан и проглатывая осколки.

Я сразу понял, что передо мной "железные" люди с твердым характером, отличающиеся не только количеством труднейших восхождений в своем активе, но и особой манерой поведения. Их группа носила название ДД — "Доступные Девицы", а некоторые являлись членами ГЧТ — "Группы Чокнутых Туристов"; попасть в эту группу можно было, лишь совершив какдй-либо безрассудный поступок.

И мы придумали: взваливаем на спину по мешку весом в центнер и бежим отсюда до церкви. Посмотрим, кто будет первым.

Дуилио рвался продемонстрировать свою силу. Один из "стариков" принял вызов, однако оба сдались, не добравшись до финиша; тогда Дуилио стал поднимать свой мешок зубами и сломал два зуба.

В те времена подобные состязания, где смешное соседствовало с жестоким, служили своеобразным экзаменом на зрелость и мужество, выявляли подлинные качества нашей братии.

Мы возвращались к своему сеновалу, распевая во всю глотку. От чрезмерного количества выпитого вина кружилась голова и сводило живот.

Утром проснулись с таким ощущением, будто во рту эскадрон переночевал. Завтракали улитками, которых насобирали накануне вечером. Плохо сваренные улитки были скользкими и жесткими, однако мы их безропотно поедали, доказывая тем самым, что вполне можем числиться железными людьми.

Наконец мы выходим. Нас трое. На ногах подбитые гвоздями ботинки. Мы шагаем друг за другом по тропе, которая ведет к Кампанилетто. "Гринья" на диалекте Лекко означает "улыбка". Вот и получается, что Кампанилетто, как и Ланча, Фунго, Аго, Сигаро и множество других заостренных выступов, сотнями торчащих на склонах большой горы, — действительно гигантские зубы, обнажившиеся при "улыбке" Гриньи.

Вдоль тропы видны укрепленные там и здесь прямо на скалах мемориальные доски с именами молодых смельчаков, погибших здесь в поисках альпийской звезды — эдельвейса или чего-то еще. Мне начинает казаться, что впереди нас ожидает встреча с чем-то гигантским, неодолимым, смертельно опасным. Даже слышится голос, предупреждающий: не ходи, не надо, сегодня не твой день, вернись, отложи... По-видимому, смерти (на всякий случай я подержался за металлическую пряжку рюкзака) предшествуют какие-то предупреждающие знаки, предчувствия. Она, по-моему, не может явиться просто так, второпях и неожиданно. В минуты, когда я думаю об этом, меня охватывает тошнотворный животный страх и на тело наваливается непонятная усталость. Становится трудно провести границу между страхом и осторожностью.

Спрашиваю у товарищей, как они. Дуилио отвечает: "Порядок". Джованни молчит. Наверное, как и меня, его мучает страх.

Забрезжил рассвет, солнца еще не видно. Где-то прокуковала кукушка: ку-ку, ку-ку, ку-ку... Ее крик, словно радостное приветствие, нарушил ночную тишину. С тех пор, идя на восхождение, я вслушиваюсь в каждый звук, в каждый шорох и счастлив, если меня приветствует пение кукушки — доброе напутствие.

На сухих известняковых скалах незаметно черной влаги, выступающей обычно при низком атмосферном давлении. Воздух чист и прозрачен, видимость превосходная, вплоть до далеких Апеннин по ту сторону Паданской низменности. На северо-востоке стоят Альпы с массивом Монте-Роза и Червино; чуть ниже озеро Лекко. Сегодня вода его, к счастью, лазурного цвета, как и полагается в радостные праздничные дни, а не серая, буднично-унылая. Поэтому день обещает удачу. К тому же я в прекрасной форме. Чего же бояться? И все-таки я предпочел бы сегодня вместо ясной, безмятежной погоды бурю покрепче: тогда пришлось бы отказаться от первого в жизни восхождения, но не по моей вине, а в сипу чрезвычайных обстоятельств...

— Эй, друзья, глядите, какие красивые желтые цветы там, на скалах! Как они называются?

— Кончай ты со своей романтикой, — ответили мне. — Цветочки, лепесточки... Не кисейная барышня!

Тогда я понял, что некоторые чувства лучше держать при себе. Делаю рывок и, заняв место во главе группы, вдруг обнаруживаю, что душа успокаивается, а сам я представляюсь себе более сильным и значительным. Ответственность за поиск наиболее логичного маршрута возводит меня в ранг "проводника" и не дает вниманию ослабнуть. Шагая сзади или в середине группы, рядовым альпинистом, я то и дело отвлекался, не умел сконцентрироваться, а все из-за слабоволия, которое разрастается пышным цветом, если не ты ведешь

группу и инициатива принадлежит не тебе.

Понадобилось спуститься по заснеженному склону. Снег был жестким, смерзшимся, а ледоруба мы с собой не взяли. После первых же шагов по склону ноги мои сами собой скользят, я падаю, и меня несет прямо к воронке щели глубиной в добрую сотню метров. Чем попало, в том числе ногтями, отчаянно цепляюсь за снег. Ногти ломаются, но я не замечаю боли: от шока, вызванного неожиданным падением, внезапно выключились все прочие чувства. Тем не менее мне удается сохранить хладнокровие и осознать, что я инстинктивно контролирую падение: носками толстых ботинок стараюсь сориентировать свое скольжение на скалистый выступ перед самым обрывом. Попадаю ногами точно на него, останавливаюсь в нескольких сантиметра от пропасти. Инцидент, надо сказать, меня ничуть не обескуражил. Напротив, как бы не сознавая грозившей мне опасности, я возбужден и счастлив, что хорошо отделался. Теперь я по праву могу гордиться этим событием, которое делает меня равным с теми, кого принимают в ГЧТ.

Несмотря на кровоточащие пальцы с обломанными ногтями, присоединяюсь к друзьям, и вместе мы доходим до базы Кампанилетто, откуда идем в связке: первым — Джованни, затем — Дуилио, последним — я. Не имея специальной обуви для скалолазания, карабкаемся босиком, "на ногтях", как тогда говорили.

Джованни — единственный из нас, кто умеет пользоваться веревкой, и он преподает эту науку нам: связка должна двигаться в строгом порядке; маневр совершает кто-нибудь один, остальные ждут, закрепившись в страховочной позиции, иначе, сорвавшись, нетрудно увлечь за собой остальных.

Идеальное число участников связки — два-три человека, связанных между собой веревкой с интервалом, достаточным для поочередного преодоления 15—20 метров маршрута. Каждый альпинист в связке обязан быть предельно собранным, внимательно следить за действиями товарища, преодолевающего трудный участок, и быть готовым в любую секунду прийти ему на помощь. Образно говоря, связка — это узы солидарности.

Ушел Джованни, за ним двинулся Дуилио, настала моя очередь. Вплоть до этого момента я с тревогой следил за продвижением друзей и не знал, сумею ли я так же пройти свой участок. Когда же настала моя очередь, страх куда-то улетучился, поскольку во время подъема поиск зацепов для рук и опорных точек для ног становится главным и не оставляет разуму места для иных забот. Странная, дотоле не изведанная радость охватила меня. Показалось даже, будто я пишу сочинение на тему "Как победить земное притяжение".

Техника лазания диктуется не только инстинктом — это целая система мышления, особая культура, приобретаемая в процессе подъема и приучающая человека побеждать головокружение, страх, усталость. Когда за спиной пустота, а тело подвешено на веревке над пропастью, ты приучаешься побеждать земное притяжение благодаря досконально продуманной координации движений, делающихся от раза к разу все более и более естественными.

При подъеме я перерождаюсь. Выясняется, что я обладаю способностями, о которых и не подозревал. Вдруг отчетливо сознаю себя новым человеком.

В городах невозможно познакомиться с природой, со всеми ее опасными и спасительными сторонами. В городе человек ведет организованную жизнь, он защищен и не зависит ни от хорошей, ни от плохой погоды. Дождь ли на улице, ветер ли — всегда есть где укрыться, даже на коротких городских отрезках пути. А если человек устал, испытывает жажду или голод, в городе всегда можно отдохнуть и подкрепиться. Горожанин никогда не бывает одинок. На крайний случай имеется телефон. Городской комфорт достиг такого уровня, что природа со всеми ее хорошими и плохими сторонами оказалась попросту отодвинутой в сторону. Но именно этот дефицит природы все больше подталкивает горожан хотя бы немного обновиться, подышать чистым воздухом, услышать глубокую тишину, почувствовать на себе воздействие солнца, ветра и снега и того грандиозного одиночества, которое очищает душу, вымывая из нее напряженность и лихорадочность привычной городской жизни.

Я считаю, что мое первое восхождение вместе с Джованни и Дуилио до сих пор не закончено. Сегодня, как и тридцать лет назад, я продолжаю идти на штурм.

Мои молитвы

Желая сколотить коллектив и не зависеть больше от "стариков" из Альпийского клуба Лекко, мы, молодежь, образовали "Группу Пауков с Гриньи". Стали носить красивые красные свитера с четырьмя белыми полосами на рукаве и значки-амулеты с изображением паука о семи лапах.

Первый выход за "ограничительные столбики" Гриньи на настоящие большие стены Доломит я совершил вместе с группой "пауков". Мы расположились лагерем на берегу озера Лаго ди Мизурина у подножия трех вершин Лаваредо изумительной красоты; один из моих друзей, семинарист, которому уже посчастливилось созерцать эти вершины, назвал их "Отец", "Сын" и "Дух Святой".

Высота стен произвела на нас с Дуилио большое впечатление, однако мы оставались тверды в своем намерении подняться на них любой ценой.

Для начала мы выбрали маршрут Кассина на восточной стене вершины Пикколиссима. Она классифицировалась шестой категорией трудности, и до нас на ней побывали всего две связки. Мне было тогда 17 лет, Дуилио — 19. Мы провели восхождение четко, слаженно и за несколько часов добрались до вершины, где встретили еще троих "пауков": Пьеро, Габриеллу и Делла Роза, поднявшихся по маршруту Пройсса.

Насколько быстрым и безупречным было восхождение, настолько трудным и драматичным оказался спуск. Метеоусловия резко ухудшились, внезапно пронесся типичный для Доломит летний ураган. Молнии били в стены, нас оглушало громом; воздух был насыщен электричеством настолько, что волосы вставали дыбом и пахло преисподней.

Под проливным дождем я спускаюсь первым на двойной веревке. К сожалению, она оказалась короткой; приходится, зависнув над пустотой, кое-как зацепиться за стену и вновь подняться немного. Придерживая свисающую веревку, кричу остальным, чтобы шли ко мне. Через некоторое время спускается Пьеро и усаживается рядом.

Bo всеобщем потопе и сполохах молний неожиданно раздается душераздирающий вопль. Следующие одна за другой молнии на несколько мгновений заливают мертвенным светом всю гору, и я вижу своего

друга Дуилио, он срывается, падает на каменную осыпь метрах в тридцати подо мной и остается лежать неподвижно.

Около меня — Пьеро. Он возбужден, все порывается бежать куда-то прочь от этой дьявольской западни. Впервые в жизни я сталкиваюсь лицом к лицу с осатаневшими горами. Дуилио по-прежнему лежит внизу, на осыпи. Сверху туда падают камни. Не знаю, что и предпринять, как оказать ему помощь. Остается надеяться, что он еще жив. Чтобы не притягивать молнии, отбрасываю подальше металлические предметы: крючья, карабины, скальный молоток. Вижу Габриеллу, которая, спустившись до конца двойной веревки зависает в окружении молний под водопадом дождя. Добраться до нашей пещеры она не в состоянии, просит помочь. Я направляюсь к ней, но прямо передо мной вдруг возникает Делла Роза. Странно, он должен был находиться наверху, выше нас, а вместо этого почему-то подбирается к пещере снизу, пройдя в двух шагах от Дуилио и не заметив его.

Плохо понимая что-либо, втаскиваю Габриеллу в пещеру. Там уже Делла Роза. Отвечая на мои вопросы, он так и не смог объяснить, почему поднимался к нашей пещере вместо того, чтобы спускаться. Позднее выяснится, что он оторвался от веревки и упал. Будучи в шоке, он двигался, что-то делал; потом у него обнаружился перелом обеих лодыжек.

По-прежнему хлещет дождь, вспыхивают молнии, рушатся камни. У меня из головы не выходит Дуилио. Не погиб ли он? Представляю себе горе его матери.

Черт возьми, но что делать мне? Рыдать? Не поможет. Вдобавок становится очень холодно. Впервые в жизни я стою перед необходимостью предпринять рискованные действия по спасению товарища, то есть выполнить долг человеческой солидарности и взаимопомощи. О подобного рода долге пишут и говорят столь-часто, что он представляется многим простым и легким делом. Когда же выполнить его предстоит нам самим, действительность оказывается куда сложнее самых высоких слов.

Пытаюсь набраться решимости. А может быть, помолиться богу? Неудобно как-то. Я ведь прежде никогда не молился... Неловко начинать лишь теперь, когда приспичило. В голове проносятся молитвы, которые я заучивал наизусть, как стихи, дома или в церкви, а потом громко читал вслух, стремясь показать не столько себе самому, сколько окружающим, что знаю их назубок.

"Аве Мария, пресвятая дева милосердная... Господь да пребудет с тобой..." Нет, не то. "Отче наш, иже еси на небеси..." Тоже не годится. "Ангел господен, хранитель мой..." Вот это то, что нужно! "...Вразуми меня и убереги... от камней, молний... упаси и направь..." Одновременно вспоминаю: "На бога надейся, а сам не плошай"...

Карабкаясь, вылезаю из пещеры и вскоре по осыпи подбираюсь к Дуилио. У него крупная рана на голове, он потерял много крови, не может говорить, но еще жив. И живет до сих пор.

"Вот настоящие мужчины!"

"Вот настоящие мужчины!" — сказал однажды мой отец о Кассине, Ратти и Эспозито, когда их чествовал весь город Лекко.

Мне в ту пору было 8 лет. Эти трое альпинистов только что вернулись с северовосточной стены Пиццо Бадиле, продержав в многодневном напряжении всю округу, пока выполняли одно из наиболее известных и драматичных восхождений в Альпах. Огромная толпа с оркестром ожидала победителей на вокзале. Отец повел меня за руку показывать героев. Когда Кассин с товарищами появились в дверях вагона, отец под гром аплодисментов произнес эту фразу, навсегда оставшуюся в моей памяти: "Вот настоящие мужчины!" А так как все три альпиниста жили рядом с нашим домом, я, видя в них яркий пример для подражания, внимательно следил за их тренировками и восхождениями.

С того дня прошло десять лет, и я сам стал "одним из тех", повторив маршрут Кассина, Ратти и Эспозито по северовосточной стене Бадиле. Это восхождение стоило мне огромных физических и моральных усилий, но я был несказанно рад. К тому же именно тогда я впервые в жизни ночевал на стене.

Для альпиниста лагерь — чрезвычайно значительное звено во взаимоотношениях между ним и горами. Лагерь — это масса неудобств. Первые часы пролетают просто и незаметно. Человек от усталости засыпает, даже если висит на крючьях. Но в какой-то момент все более пронизывающий холод и неудобное положение тела прерывают сон. Тогда минуты тянутся как часы. Где-то внизу огни поселка напоминают об уюте домашней жизни. Здесь же неудобно абсолютно все. Здесь мышечная усталость, холод, тишина, страх перед завтрашним днем...

Домой я вернулся следующей ночью смертельно усталый. Чтобы не будить домашних, перелез через стену во двор и чувствовал себя на седьмом небе от сознания совершенного мною великого деяния, которым сможет по-настоящему гордиться мой отец. Однако на следующее утро, когда я еще спал глубоким сном, на меня обрушилось ведро ледяной воды и затем прозвучал недовольный голос отца: "Вставай, бездельник!" И это при том, что отец уже знал о моих подвигах! Я глядел на него, ничего не понимая.

А он сказал: "Заруби себе на носу, что жизнь держится не на героях и альпинистах. Немедленно одевайся и ступай в подвал работать!"

Тогда я понял что альпинисты и герои, конечно, нужны людям как пример, но только не в собственном доме: слишком много от них бывает огорчений.

Низенький человек из "Кафе друзей"

Был свежий весенний день. Утром я отдыха ради забрался на Гринью, а потом, спустившись, выехал после обеда из Резинелли вниз, домой. Помню, что испытывал состояние блаженства, словно ребенок, которому дали конфету.

Включив в машине радио и отопление, я спускался по извилистой горной дороге, когда на одном из крутых поворотов заметил человека, собиравшего первые в этом году подснежники. Человек был низенький, в длинной, до пят, старой военной шинели, и мне подумалось, что он беден и ни за что на свете не осмелится поднять руку с просьбой подвезти его, как это делают красивые девушки, уверенные, что им не откажут. Я решил остановиться и пригласить его в машину.

Подъезжаю поближе, торможу и сигналю клаксоном, чтобы привлечь его внимание, а другой рукой открываю дверцу: мол, добро пожаловать! Низенький человек с большим пластиковым мешком в руках, на четверть заполненным подснежниками, с улыбкой смотрит на меня и, видимо не понимая моего милостивого жеста, подходит к машине.

— Садитесь, я подвезу вас до Лекко. Пешком вы часа два пройдете, да и холодно теперь.

— Нет, спасибо, — отвечает он, — я лучше пешком.

— Да что вы, какой разговор! Садитесь, не стесняйтесь. Тут у меня тепло!

— Нет, благодарю вас, не беспокойтесь, — повторяет он.

Однако я, твердо уверенный, что делаю "доброе дело", уговаривал его до тех пор, пока низенький человек не согласился и, взяв свой мешок, не уселся в машину, где радио встретило его песнями.

— Хорошо в машине ехать, ах, хорошо! — сказал человек. Потом, выглянув из окошка, вдруг добавил:

— Цветов-то сколько!..

— Вы, извините, кем работаете? — спрашиваю его.

— Торгую на рынке горными цветами. По средам и субботам. Это в Лекко, на площади 20 сентября.

— А сегодня пятница. Значит, вы собирали цветы для завтрашней продажи, а я...

— Да, но это неважно. У вас в машине очень хорошо!

— Послушайте, извините ради бога, что я вас увез от работы. Но я думал, вам нужно в город... Давайте отвезу вас обратно.

— Ни в коем случае! В машине так славно ехать!

Господи, что же я натворил, желая сделать доброе дело!

Чтобы как-то загладить свою неловкость, предлагаю остановиться и пообедать в траттории Баллабио, поговорить.

— Превосходная мысль! — соглашается низенький человек. — Только позвольте, я буду угощать, иначе обижусь.

Час от часу не легче! Неужели придется уступить ему и в этом?

— Вот что, — предлагаю я, — продайте мне все цветы, которые вы насобирали, — а сам думаю: заплачу ему побольше, чтобы хоть как-то оправдать его убыток.

— Нет, эти цветы я отнесу моему брату. Так. Опять мимо.

— Вы ведь из Лекко? Я почему-то вас никогда не видел. Вот брата вашего, наверное, знаю. Чем он занимается? — спрашиваю.

— Вы не можете знать моего брата. Он уж много лет, как скончался... Эти цветы я отнесу на его могилу.

Меня словно палками взгрели, и я больше не приставал к низенькому человеку с благодеяниями.

Приехали в Лекко. Он выходит из машины, и я, набравшись духу, спрашиваю:

— Где вас можно отыскать?

— Меня? Трудно это... Попробуйте на рынке! Хотя и там я не всегда стою. Когда нет горных цветов, езжу куда-нибудь еще. Впрочем, меня хорошо знают только в "Кафе друзей", я бываю там каждое утро перед открытием. Делаю уборку, навожу порядок. Кстати, если вам захочется выпить хорошего кофе, приходите прямо в "Кафе друзей". Только ничего не платите! Просто скажите, что вы — мой друг.

Легенда о "великих"

В молодости мы очень много говорили о наших горных героях и всячески их превозносили. Пауль Пройсс — одиночка, ходил на вершины, не пользуясь веревкой, отвергал всякие искусственные приспособления. Вальценбах спал не в палатке, а под открытым небом на семитысячнике. Ламмер сумел после падения в трещину два дня продержаться в ней и выбраться оттуда своими силами. Лашеналь и Тэррай носились по Альпам, как два локомотива. Эти альпинисты были частью легенды, где правда перемешивалась с вымыслом, идущим от восторженного обожания. В то же время великие альпинисты из моего родного городка Лекко, ни в чем не уступая иностранным, были, по моему разумению, вполне обычными людьми. Я мечтал приблизиться к людям из легенды.

Однажды в моем доме оказался один из таких — Тони Эггер, австриец. Несмотря на молодость, он, подобно Паулю Пройссу, имел на своем счету достаточно одиночных штурмов. В Лекко он приехал на конференцию, посвященную его восхождениям в Альпах и за пределами Европы.

И вот наконец состоялось мое первое знакомство с приехавшим издалека "великим". Я пригласил его подняться вместе со мной на Гринью. Он согласился.

Мы на тропе, ведущей к базе Торриони Маньяги. Это приблизительно час ходьбы. Я иду впереди и затеваю самую настоящую гонку. Хочется не ударить в грязь лицом. Ускоряю шаг. Но он идет вплотную за мной, иногда даже упираясь головой с разгону в мой рюкзак. Я уже еле дышу, а он умудряется даже говорить. Я обливаюсь потом, а он — нет. Спрашиваю его, курит ли он? Тони отвечает: нет. Проклятые сигареты, от которых я не в силах отказаться еще и потому, что курение, по моим понятиям, делает меня похожим на совсем взрослого.

Штурмуем Сигаро — стометровку, вертикаль четвертой и пятой категории трудности. До сих пор я поднимался на нее только в связках, но на сей раз веревка лежит в рюкзаке. Спрашиваю у Тони:

— Пойдем раздельно?

— На твое усмотрение, — отвечает он. Догадался, видимо, что я испытываю его, и решил, в свою очередь, меня загнать. Опасаясь, что не сумею быть с ним наравне, гордо начинаю подъем и при этом стараюсь показать свою технику. Выгляжу, конечно, очень глупо, сам себя боюсь. Интересно, почему же он не боится?

Спускаемся с вершины по-прежнему порознь, не пользуясь веревкой. Штурмуем следующую стену — маршрут Альбертини на первый Маньяги, затем поднимаемся на второй и по маршруту Лекко выходим на третий Маньяги. Добираемся до самой вершины Гриньи, где я делаю наконец короткую передышку, чтобы Тони мог поснимать в свое удовольствие.

У него превосходный фотоаппарат. У меня такого нет. У него замечательные диапозитивы, которые он сделал во время своих восхождений, а у меня нет ничего. Он приехал из своей далекой страны в мою, где все его прекрасно знают и восхищаются его мастерством. Владеет двумя иностранными языками. А может быть, он принадлежит к какой-нибудь высшей расе? Зачем же я тогда лезу из кожи вон, стремясь показать ему свое умение, и попросту рискую жизнью, пренебрегая необходимыми мерами предосторожности, которыми обязательно пользуюсь в другое время, когда поднимаюсь со своими друзьями?

Время шло к полудню.

— Может быть, ты проголодался, устал? Хочешь, вернемся в Резинелли по противоположному склону Гриньи, чтобы ты мог как следует ее разглядеть.

Он отвечает:

— Ну что ты. Давай лучше обойдем всю Гринью.

Я так и думал. Мне уже много раз приходилось слышать о том, что люди германских кровей не знают усталости и если даже устают, то не признаются в этом.

Спускаемся по гребню Сегантини. На легких скалах второй категории, кое-где переходящих в третью, я шел, поигрывая равновесием, делал эффектные прыжки, небрежно преодолевал перепады — как бы совершал легкую прогулку.

И вдруг я теряю это самое равновесие и стремительно качусь кубарем к огромной щели глубиной метров в сто. Это конец: "Ну, здравствуй, Смерть. Вот и я".

"Здравствуй, Карло. Я ждала тебя", — отвечает она.

"Это я понял. Но как ты оказалась здесь, наверху?"

"А разве ты не знаешь, что я всегда сопутствовала тебе? Мне тоже очень нравятся горы. Здесь гораздо лучше, чем в городе. Люди, живущие там, внизу, не разговаривают со мной так, как ты много раз разговаривал. Они и слушать меня не желают. Представь себе, позавчера один из них не хотел со мной уходить, потому что в течение более восьмидесяти лет считал, что я поведу его неизвестно куда, на какие-то невыносимые страдания... Восемьдесят лет он отчаянно старался избежать меня, сам не зная того, что был полюбовно завещан мне своими родителями, которые, кстати, уже давно со мною. Теперь и ты встретишься со своей матерью... Она вон там, гляди! Вместе с ней ее мама, ее бабушки и так далее".

"Здравствуй, мама".

"О-о, мой Карло! Наконец-то ты пришел. А я уж переволновалась. Тебя все нет и нет, пропадаешь где-то".

"Как, вы и здесь волнуетесь?"

"Видишь ли, сынок, тому причиной Любовь, которая нас объединяет... Я вся извелась, глядя, как ты упорно искал свой путь на земле, и с нетерпением ждала этой минуты..."

"Бедная мама. Но теперь мы снова вместе, навсегда. Как здесь покойно, безмятежно. И насколько проще не жить... Как хорошо мне с тобой... Мама, дай же мне забыться долгим сном, отдохнуть от тернистого двадцатилетнего пути..."

Открываю глаза и вижу, что продолжаю куда-то катиться. Слышу зов Жизни, замечаю внизу, как раз там, куда меня несет, выступ на стене. Срабатывает властный инстинкт самосохранения, я собираюсь в комок, готовый с силой оттолкнуться от выступа ногой. В акробатическом прыжке бросаюсь на противоположный склон щели, где замираю, уцепившись за карниз.

Господи, сколько страху! Раньше, помнится, я с пренебрежением относился к смерти, а теперь боюсь ушибиться. Ведь я же сломаю себе ноги, разобью голову о скалы, оборву ногти, силясь удержаться... Спасательная группа явится за мной с носилками... Боже, какой стыд! Что подумает обо мне Тони Эггер? Зачем я не погиб? Ведь это было так просто и так заманчиво! А вместо этого я отталкиваюсь, прыгаю куда-то в пустоту, хватаюсь за карниз на противоположной стене и вот уже стою себе живой и невредимый.

Тони Эггер в изумлении наблюдает за акробатикой человека, пролетевшего по воздуху десяток метров, и присоединяется ко мне, спустившись, а затем поднявшись обычным путем. Он, оказывается, вообще не понял, что я падал. Ему действительно показалось, что я выполнял изощренный технический прием на уровне большого альпиниста. Я, разумеется, воздержался от излишних пояснений. Так родилось в нем особое восхищение мужеством и техникой Карло Маури. Наконец-то я завоевал признание иностранца!

Из дневника экспедиции на Гашербрум-IV

30 мая 1958 года — Скарду, в Балтистане (Пакистан).

Нас около 500 человек. Здесь обычные носильщики, 15 высокогорных носильщиков, больше десятка сагибов, в том числе Риккардо Кассин, Вальтер Бонатти, Бепи Дефранческ, Тони Гобби, Джузеппе Оберто, врач Донато Дзени, писатель Фоско Мараини и я. Кроме того, с нами капитаны пакистанской армии Дар и Ахрам в качестве офицеров связи при Национальной экспедиции на Гашербрум- IV (7980 метров) в Каракоруме, организованной Итальянским Альпийским клубом. У нас 11 тонн груза, разложенного в тюки по 30 килограммов с пришитым к ним жетоном, по которому каждый носильщик получит в конце экспедиции свою плату.

Мы собрались все вместе на берегу Инда. Зрелище потрясающее! Наверху, на высоте 5000—6000 метров, — ледники; внизу — долины с возделанными поливными террасами, абрикосовыми рощами, вереницами тополей и многочисленными селениями. В самой глубине долины течет Инд, чьи воды, подобно водам Нила и всех крупных рек, неразрывно связаны с историей человека. Они берут начало в высочайших горах и оттуда приносят жизнь пустыням. Инд — одна из трех крупнейших индийских рек; в самом названии азиатского субконтинента прослеживается родство с этой водной артерией.

В полдень наш караван выходит по направлению к базе Гашербрум- IV на высоте 5150 метров, расположенной приблизительно в 220 километрах от Скарду, местечка, которое, в свою очередь, находится на высоте 2200 метров. Все это напоминает фантастическое приключение из кочевой жизни: 500 человек пробираются пешком через скалы, ледники, реки, делая в день по 10, а то и 20 километров, в шестнадцать этапов. Этот долгий переход лишь начало постепенной акклиматизации, перестройки нашего тела и сознания сообразно местным условиям, прелюдия к нашему окончательному превращению в "снежных людей".

Каждый вечер мы разбиваем лагерь в каком-нибудь новом местечке с экзотическим названием: Шигар, Кашумаль, Чакпо, Чонго — деревушках, представляющих собой маленькие зеленые оазисы в глубоких засушливых суровых долинах, где солнце, вода и ветер безостановочно совершают свою разрушительную работу.

Всякий раз, когда мы входим в такое селение, нас встречают любопытные взоры жителей. Для них мы — самое внушительное зрелище года. Сотни мужчин и детей разглядывают наш странный багаж, не упускают из виду ни одного нашего движения: еще бы, для них мы пришедшие издалека волшебники. Ведь мы добываем огонь простым щелчком зажигалки, поднеся ее к газовому баллону. У нас аппараты, которые делают изображение человека, таблетки, которые вылечивают от болезней, говорящие ящики — магнитофоны. Есть у нас и деньги, целые ящики денег; каждый вечер мы на глазах у всех распаковываем и раздаем деньги тем, кто помогает нам двигаться вперед с многочисленным скарбом. Однако женщин не видно. Едва заметив нас, они обращаются в бегство или поворачиваются к нам спиной, прикрывая лицо. Мусульманки, они не имеют права показываться чужим мужчинам. Их могут видеть только домашние. Здесь много зобатых мужчин — из-за нехватки в организме йода, а также из-за бедности. Есть среди них и самые настоящие дебилы. Грязные, в лохмотьях, все они бродят вокруг нас, ничуть не стесняясь своей нищеты, словно показывая, что здесь, под самым небом, человеческое убожество не таится, а существует открыто, бок о бок с человеческим счастьем.

3 июня.

Время от времени на нашем пути встречаются мосты под названием "юла", сделанные из толстых канатов, материалом для которых служат сплетенные ветви. Мосты раскачиваются над неистовыми, леденящими душу потоками горных рек. Каждый "юла" означает многие часы ожидания, пока по нему не пройдут сотни людей.

В Чонго ставим лагерь в тени абрикосовой рощи. Появляются примитивные носилки с мертвенно-бледным человеком. Его нога, пораженная гангреной, обложена целебными листьями, коровьим навозом и березовой корой. Пока больного крепко держат товарищи и родные, доктор Дзени оперирует ему ногу. Доктор лечит больного антибиотиками и советует провожатым отнести его на носилках в больницу Скарду — единственный пункт медицинской помощи в трех днях пешего пути отсюда. (По возвращении мы вновь встретимся с больным из Чонго. Он будет совершенно здоровым. Его так и не носили в Скарду, а выздоровел он благодаря антибиотикам, которые в сильном организме сотворили настоящее чудо.)

7 июня.

В Бардумале (3300 метров), на естественных террасах, открытых всем ветрам, носильщики, разделившись на группы, складывают из камня небольшие стенки и размещаются под ними ночевать.

К концу каждого этапа я, например, прихожу совершенно усталым, несмотря на усиленное питание, а носильщики, как ни в чем не бывало, радостно улыбаются и, сбросив ношу, отправляются на поиски сушняка для костров, а потом готовят себе скудный ужин, состоящий из выпеченного тут же, на месте, хлеба, который они обмакивают в соус "карри". "Неужели они чем-то отличаются от меня? — задаюсь я вопросом. — Неужели они сильнее?" Нет, все дело в том, что они намного проще меня и не избалованы познанием комфорта.

На заходе солнца они удаляются в сторону — помолиться среди камней, обратившись лицом к Мекке. В призрачном вечернем освещении их молитва напоминает танец. Стоя на коленях, они кланяются до земли и совершают ритмические телодвижения.

10 июня.

В Пайю (3400 метров) мы любуемся последними на нашем пути травой, цветами, растительностью. Бригада грузчиков взваливает на себя связки дров. Мы ступаем на ледник Балторо — ледяное чудовище, заполняющее всю долину на протяжении 60 километров. Перед началом пути носильщики выкрикивают обращенные к Аллаху молитвы: уходящий по леднику путник не знает, суждено ли ему вернуться обратно.

Идти становится все труднее. Сплошные подъемы и спуски; я то и дело переступаю через камни, перепрыгиваю через ручьи и трещины. Мы приближаемся к высоте 4000 метров, дает о себе знать разреженный воздух. Носильщики по-прежнему бодро несут свой тяжелый груз, причем некоторые из них ступают по леднику босыми ногами, нигде не останавливаются, разговаривают друг с другом так, словно им неведома усталость.

11 июня.

Разбиваем палаточный лагерь среди гранитных глыб, своими формами напоминающих хижины "снежного человека". Пришли в Урдукасс на отметке 4053 метра и задержались тут на пару дней для акклиматизации. Когда 13-го числа мы отправляемся дальше, дышится уже гораздо легче. Углубляемся в истинное царство Балторо. Здесь высятся поразительные замки, воздвигнутые Землей. По левую руку стоят Каттедрали, превышающие 6000 метров, с башнями из красного гранита. День спустя справа от нас открывается Машербрум (7821 метр), а левее — башня Музтаг (7273 метра). Наконец прямо перед нами возникают Броуд-Пик (8047 метров) и наш Гашербрум- IV (7980 метров), как бы замыкающие ледяную долину Балторо.

Эти горы с их ледниками столь пропорциональны своей грандиозной величине, что трудно составить представление об их реальных размерах. Шагаешь, шагаешь, а они почему-то не приближаются. Тем временем я сам себя тренирую. От одного дня к другому, от этапа к этапу ноги мои становятся все сильнее и все меньше устают; сердце приобретает большую упругость, и я понимаю, что оно исправно выполняет свою задачу, орошая кровью мое тело, руки, ноги, голову, которая постепенно перестает страдать мигренью. Теперь и я часами шагаю без устали, словно лечу на крыльях.

15 июня — цирк Конкордия (4600 метров).

Вчера была ужасная ночь. Из-за высокого снега, в котором мы утопали по пояс, пришлось довольствоваться кое-как разбитым лагерем. Едва начались вечерние заморозки, сагибы, отказавшись от ужина, скрылись в палатках и забились в пуховые спальные мешки, потому что промокшая одежда смерзалась на открытом воздухе. Носильщики укрылись за экспедиционными ящиками. Они расстелили на снегу брезент и, кое-как прикрывшись мокрой одеждой, улеглись на брезент, обнаженные, тесно прижавшись друг к другу, согреваясь теплом своих тел.

В атмосфере преобладал стальной, с лиловым оттенком цвет. Воздух навевал смертную тоску. Затем выпал снег, покрыв все белой пеленой, в том числе носильщиков. "Сколько их сегодня померзнет?" — думал я. Но как только рассвело, они поднялись вместе с солнцем, обнаженные, смеющиеся, готовые со свежими силами занять свое место в караване. Образ жизни этих носильщиков подсказывает мне, каким должен быть человек в Гималаях. Стараюсь кое-чему научиться у них.

Солнце сегодня пылает, словно факел. Мы находимся в цирке Конкордия — самой большой "площади" мира, поскольку она действительно огромна и окружена гигантскими фантастическими замками из камня и льда. Хорошо просматривается К2 (8611 метров) — дворец владыки всего Каракорума, вторая по величине горная вершина Земли. Она горделиво возвышается, словно король в окружении свиты гигантов.

На К2 Вальтеру Бонатти и носильщику Хунце Махди пришлось однажды разбить лагерь на высоте 8000 метров. Они с трудом выжили тогда среди снегов. Махди при этом обморозил ноги. Теперь Бонатти здесь, рядом со мной. Мы неразлучны с тех самых пор, как покинули пределы Италии. Ночуем в одной палатке, вместе шагаем, вместе едим, вместе страдаем и радуемся. Он рассказывает про то, как обеспечивал нашим землякам Лачеделли и Компаньони победный штурм вершины 31 июля 1954 года, и мне передается его волнение.

Пришли двое в связке, появившись из-за ледяных, прикрытых мореной холмов. Это курьеры. Почта. Новости из дома, газеты десятидневной давности. Я получил фотографию моего сына Луки, родившегося полгода назад. С гордостью демонстрирую ее окружающим, и каждый из моих товарищей, в свою очередь, показывает и рассказывает мне, как дела у него дома. Здесь, наверху, мы все — родственники.

26 июня — базовый лагерь (5150 метров).

Сижу в большой палатке, которая служит нам столовой, и варю спагетти в кастрюле-скороварке. Тут же, растянувшись на ящиках, спит доктор Дзени. Неожиданно он просыпается и спрашивает: "Карло, а ты умеешь скороваркой пользоваться?" "Еще бы, — отвечаю. — Я уже целый месяц в ней готовлю". Дзени сообщает: "Мне приснилось, что она прямо у тебя под носом рванула", — и засыпает снова. Проходит минут десять, и... раздается взрыв. Меня обволакивает паром, ничего не вижу, ничего не понимаю. Лицо, и без того обожженное солнцем, горит. Свитер намок, я стаскиваю его, и вместе с рукавом слезает кожа с моей правой руки. Когда проходит шок, мне становится плохо, очень плохо. Не хватает воздуха. Дзени немедленно оказывает мне медицинскую помощь. Добираюсь до своей палатки и валюсь на спальный мешок. Приходит Вальтер (он вместе с Гобби поднимался на разведку в сторону первого лагеря) и дежурит возле меня всю ночь. А я всю ночь не могу заснуть, несмотря на то, что наглотался разных успокоительных средств. К горлу подступают рыдания, и я даю волю чувствам, потому что наедине с Вальтером не боюсь показаться слабонервной девицей. От слез становится легче, да и Вальтеру ничего не нужно объяснять. Мы не раз плакали с ним после успешного штурма какой-нибудь вершины или после неудачи. Я рыдаю не столько от боли, сколько от обиды. Проделать такой путь, забраться так высоко и теперь по совершенно идиотской причине отказаться от дальнейшего восхождения... Вальтер успокаивает меня, говорит, что без меня на штурм не пойдет — дождется моего выздоровления, и это приятно слышать.

Тянутся дни. Доктор Дзени делает перевязки и отмечает, что моя рука выглядит все более обнадеживающе. К счастью, обошлось без нагноения. Тем временем товарищи уходят наверх: ставят первый лагерь, второй, третий.

Я сижу, как в западне, в базовом лагере вместе с доктором Дзени, мучаюсь от собственной никчемности и понимаю, что должен рискнуть и наперекор всему предпринять восхождение. Верю в то, что победить себя, выйти из своего ущербного состояния для меня имеет гораздо больше смысла, чем для вполне здорового спорстмена, когда он берет восьмитысячник. Эта вера и умение не раз помогали мне справиться с неприятностями, в которых я, случалось, оказывался, например с болезнями: я выбирался из них, совершая огромные усилия с единственной целью — снова стать нормальным человеком.

В первые дни июля вместе с Дзени я покидаю базовый лагерь и, следуя уже проложенным маршрутом, обозначенным от начала до конца красными флажками, столь нужными при тумане или в плохую погоду, поднимаюсь по нижнему ледопаду ледника Южный Гашербрум. Ледопад — это нечто вроде грандиозной застывшей ледовой реки, которая, низвергаясь по крутому руслу, разрывается и разламывается во многих местах, образуя трещины. Ледопад — это как бы ледяной водопад.

Счастливый, что вырвался на свободу, иду вполне уверенно и от радости не замечаю боли в забинтованной правой руке. Еще раз убеждаясь, что человека носят не суставы, а страсть к жизни, дохожу до первого лагеря на высоте около 6000 метров, провожу там ночь. На следующее утро трогаемся в направлении второго лагеря на 6100 метров. Погода великолепная, самую большую трудность в течение дня представляют солнце и жара. Без маски просто не обойтись, и мы прикрываем лицо платком, оставляя лишь отверстия для глаз. Темные очки — тоже необходимая принадлежность, иначе ослепнешь от сверкающего снега и льда. Солнечные лучи, не встречающие на этой высоте, в атмосфере, свободной от мельчайшей пыли, никаких препятствий, стремятся испепелить нашу кожу и нашу решимость. В защищенную от ветров ложбину, вокруг которой высятся шесть Гашербрумов ("шестеро братьев", как я их окрестил), то и дело обрушиваются лавины. В 1956 году одна из таких лавин в месте, где мы сейчас расположили второй лагерь, уничтожила, похоронив под собой палатки и запасы продуктов, лагерь австрийцев (по чистой случайности там в этот момент не было ни одного человека), направлявшихся на штурм Гашербрума- II (8035 метров).

Ночью, когда я нахожусь во втором лагере вместе с Дзени, Кассином, Дефранческом и Оберто, с Гашербрума- V (7321 метр) срывается огромная лавина. Ее воздушная волна едва не расплющила наши палатки. Сама лавина остановилась прямо под нами.

Утром мы решаем переместить лагерь повыше. Снимаем палатки, переносим вещи. Внезапно раздается резкий, похожий на взрыв, звук, и на моих глазах огромная глыба льда отрывается от вершины беспокойного Гашербрума- V. В изумлении наблюдаю за ее падением в сторону базы своего лагеря, расположенного на тысячу метров ниже. Вслед за тем вижу гигантское вихревое облако, которое фатально движется в нашу сторону, словно в замедленной киносъемке.

Побросав ношу, мчимся кто куда в поисках спасения, однако из-за высоты удается пробежать лишь несколько метров. Когда облако нависает вплотную надо мной, с разбегу кидаюсь в снег, зажимая руками рот, зажмурив глаза и стараясь парализовать все свои пять чувств, чтобы не ощутить чудовищности происходящего. Меня настигает снежный вихрь с сильнейшим порывом ветра... Еще секунда, и я останусь заживо похороненным в снегу... К счастью, ничего подобного не происходит. Как только воцаряется прежнее спокойствие, я поднимаюсь на ноги, но ничего не вижу. Весь облепленный снегом, я похож на белый столб. Наконец удается разглядеть поблизости еще несколько белых силуэтов, которые начинают шевелиться и постепенно отряхиваются от снега. Это Кассин, Оберто, Дзени, Дефранческ. Единодушно приходим к выводу, что лавины спускаются туда, куда хотят, и потому, недолго думая, разбиваем второй лагерь тут же, никуда не отходя, подобно исламским носильщикам препоручив себя всемогущему Аллаху.

3 июля я дохожу до третьего лагеря и застаю там Вальтера Бонатти, который вернулся с ледопада, расположенного прямо над биваком, после того как в течение двух дней искал там вместе с Гобби проход. Вальтер спрашивает о моем самочувствии. "Великолепно", — отвечаю я. И это правда. Тратить усилия всегда лучше на полезное дело, чем на бестолковое сидение на месте. Вальтер предлагает мне идти с ним в связке. Превосходно! Тем временем носильщики совершают постоянные переходы туда и обратно от базового лагеря к первому, второму и третьему, снабжая нас провиантом и снаряжением. Бывает, из-за плохой походы продовольствия не приносят, и тогда мы сидим в палатке, как взаперти, бережно храня последние крохи съестных припасов. Начинаются препирательства. Неимоверные усилия, усталость, постоянное напряжение заставляют каждого показывать когти. Всякое веселье прекратилось; все мы готовимся к тому, чтобы совершить настоящий подвиг, то есть безоговорочно выложиться до конца.

Вечером скрывается солнце, и мы, словно из печки, оказываемся брошенными в буквальном смысле на ледник. Ночи здесь долгие. Залезаем в пуховые мешки, едва темнеет. Температура достигает минус двадцати. И тут новая беда: никак не заснуть. Дыхание, особенно когда лежишь расслабившись, сбивается с ритма, необходимого для достаточного снабжения организма кислородом, делается затрудненным, вот-вот задохнешься. Некоторые из нас, чтобы не вылезать из мешка, справляют нужду в банку из-под консервов.

Выходим из третьего лагеря на штурм ледопада, который впоследствии назовем "Ледопадом итальянцев". Иду вместе с Бонатти, Гобби и Дзени. Наша скорость — один шаг в минуту. Идем между полуразрушенными ледяными башнями, лавируем среди глубоких голубых щелей, и все, это на почти отвесной стене высотой 700 метров.

В результате напряженного дня мы преодолели не более 300 метров. Решаем остановиться и поставить маленькую палатку, чтобы, отдохнув за ночь, на следующий день искать выход из этого лабиринта на стене. Гобби и Дзени уходят вниз, забыв оставить нам газовую плитку, и мы не в состоянии растопить снег, чтобы вскипятить чай. Во рту горит, организм обезвожен. Высота нашей палатки всего полметра. Когда мы сидим внутри, ее шелковое полотно прилегает к лицу. Выбраться наружу можно через небольшой рукав с помощью смешного трудновыполнимого маневра. Чувствую себя словно упакованным в багаж и чуть ли не сижу на Вальтере.

Время от времени слышится треск и ощущается движение. Это лед; он смещается, падает, образует новые трещины, сваливая неустойчивые глыбы и зубцы. Откроется ли под нами трещина? Обрушится ли на нас лавина? Что за отдых в таких условиях и при такой мучительной жажде! Ничего, убеждаю я себя. Если все вокруг рухнет, то и я тоже провалюсь вместе с камнями и льдом, но потом встану и пойду дальше. Успокоенный таким фатальным решением, я засыпаю.

Утром Кассин с Дзени приносят нам плитку, и мы пьем чай, пьем кофе с молоком и никак не можем напиться. Здесь, наверху, вода кипит при небольшой температуре и едва закипает, как мы сразу же с огня пьем ее, совсем не обжигая рот, уже и без того обожженный сухим ледяным воздухом.

Вместе с Вальтером продолжаем подъем, выйдя из лагеря три-бис, который снимем потом, преодолеваем стену "Ледопада итальянцев", успев одновременно оснастить ее для облегчения лазания веревками; наконец добираемся до "Коровьей расщелины". Среди катастрофического нагромождения хребтов и ледопадов вдруг появилась спокойная ложбина; плавно изгибаясь, она поднимается к хребту, соединяющему Гашербрум- III (7952 метра) и наш Гашербрум- IV. Достигнув середины расщелины, разбиваем четвертый лагерь на высоте около 7000 метров. Здесь мы, словно на балконе, разместились на плече двух братьев Гашербрумов. Внизу, откуда мы поднялись, крутые отвесные льды сливаются воедино с такими же льдами, спускающимися с других вершин: с Золотого Трона (7312 метров), с Хидден-Пика, или Гашербрума- I — крупнейшего в семье Гашербрумов, высотой 8068 метров, на который одновременно с нами совершает восхождение американская экспедиция под руководством Клинча Ника. Наконец, это льды Гашербрума-11, Гашербрума- V и самого маленького — Гашербрума- VI, ростом 7003 метра.

Большая высота оказывает на всех свое воздействие. Прежде чем сделать шаг, необходимо несколько раз вдохнуть. И несмотря на это, идешь вперед, движимый долгом, радуясь каждому завоеванному метру, ибо он открывает в тебе новые, дотоле неведомые ресурсы физических и душевных сил. Стараемся не пользоваться кислородными баллонами, хотя очень хочется. Но мы надеемся обойтись без помощи посторонних средств, даже стимулирующих таблеток, поскольку истинным завоеванием станет не вершина, а овладение собственными возможностями.

Вот что пишет Фоско Мараини в книге "Гашербрум-1У" (изд-во "Леонардо да Винчи", Бари, 1959):

"Я наконец приблизился к четвертому лагерю. Здесь меня встречают Кассин, Гобби, Дефранческ. Господи! Какой же у всех нас вид! Распухшие, обросшие щетиной, ободранные, отупевшие, похожие на потерпевших кораблекрушение мореплавателей, которые, оставив позади ужасные морские проливы, цепляются за землю, но земля для них не спасение. Им поможет только следующий этап этого утомительного бегства неизвестно откуда и неизвестно куда. Самые простые движения требуют усиленного дыхания, и приходится часто останавливаться, чтобы отдохнуть. Один не отвечает, когда к нему обращаются, другой говорит, но его никто не слушает; у кого-то болит голова, кого-то тошнит, кто-то забывает о самых простых и самых главных вещах; некоторые разговаривают во сне, другие разражаются дикой руганью. Больничная палата, геронтологический павильон! "Пожалуйста, не разговаривайте со мной", — заявляю я доктору Дзени. — Я нахожусь в той самой трагической точке между поздним инфантилизмом и преждевременной старостью..."

Мараини далее пишет: "Получаем кое-какие сведения от Бонатти и Маури. Они дошли вчера до вершины северо-восточного холма на уровне 7200 метров, где отыскали небольшую площадку, пригодную для палатки. Вчера они поставили-таки палатку: это и есть пятый лагерь".

Дорогой Фоско! Подобно Вальтеру, подобно падре Альберто Мария де Агостини, вместе с которым я совершил мое первое путешествие за пределы Европы, в Огненную Землю в 1955—1956 годах, подобно Туру Хейердалу, ты — человек, открывший мне разум. У всех друзей и товарищей заимствуешь что-то. Но вы дали мне, точнее сказать, я взял у вас чрезвычайно много.

В пятом лагере мы одни: Вальтер и я.

Продовольствие снизу не несут. Мы голодные. Кричим тем малюсеньким, которые копошатся в четвертом лагере, чтобы несли сюда провиант и снаряжение: веревки, крючья — все необходимое для дальнейшего пути. Конечно, мы понимаем, что внизу тоже устали, и даже видим, как кто-то начал спуск к базовому лагерю. Но над нами.возвышается заключительная часть Гашербрума- IV — северовосточный хребет, цепь непрерывных скалистых башен с легкими снежными карнизами. Этот труднопроходимый восьмисотметровый хребет трудным представляется не только из-за своей высоты, но и из-за технической сложности преодоления. В памяти всплывают высказывания опытнейших мастеров прошлого:

"Прямо перед нами находилась вершина Гашербрума. Она буквально притягивала к себе человеческий взор. Цурбригген, разумеется, не преминул заявить, что вершина этой горы абсолютно неприступна..." (сэр Мартин Конуэй, Лондон, 1894).

"Вся горная цепь, раскинувшаяся вокруг изящной пирамиды Гашербрума- IV, — одна из самых крутых и отвесных во всем Балторо. Высочайшие отполированные стены, на которых не удерживается лед, странные силуэты отточенных хребтов, многочисленные ряды острых зубов венчают картину. Мы вынуждены признать, что нам не удалось отыскать ни одного пути, пригодного для возможной попытки альпинистов штурмовать вершину Гашербрума и близлежащие вершины" (Ардито Дезио, Милан, 1936).

"По моему мнению, Гашербрум- IV — одна из тех гор Каракорума, чьи вершины долго еще никто не потревожит..." (Г. О. Диренфурт, Лондон, 1955).

Именно такие заявления и утверждения заставляют альпинистов всего мира покидать родные дома, стремясь к недоступному.

13 июля.

На рассвете покидаем пятый лагерь. С собой взяли все имеющееся у нас снаряжение: остатки веревки и несколько крючьев. Как знать, может быть, удастся добраться до вершины. Погода великолепная. Карабкаться приходится сразу же за пределами палатки. Сначала по тонкому снегу, затем по очень трудным скалам. Вбиваем последние наши крючья и укрепляем на них веревку, чтобы облегчить обратный спуск, да и последующие возможные восхождения. Проходят часы, но мы не замечаем времени. Понимаем только, что движения наши чересчур медленны, что мы проголодались и что в полном изнеможении должны возвратиться в пятый лагерь. Столько усилий было положено на то, чтобы пройти всего лишь метров пятьдесят перепада!

14 июля выходим на новый штурм, надеясь дойти до вершины и возвратиться в течение дня. Однако и эта вылазка ограничилась лишь мечтой, и на высоте 7750 метров мы словно стряхнули с себя сон. Оказалось, что нужны еще крючья, веревка, карабины, топливо и продовольствие. Было необходимо оборудовать хребет метр за метром так, чтобы можно было подняться по нему и спуститься достаточно быстро и с большой степенью надежности.

На высоте 7750 метров нам пришлось остановиться на расстоянии менее 250 метров от вершины. Сил больше не было, как не было и страданий. Оставалось только желание спуститься обратно. В душе царили уныние и одиночество. Все же в этих условиях, при болячках и недостатке питания мы всегда сохраняли рассудок, предугадывали каждую опасность, продвигались крайне медленно, чтобы не сорваться, и постоянно растирали себе руки и ноги, чтобы не обморозить. Вальтер Бонатти, побывавший ранее на К2 и имевший соответствующий опыт, объяснял: чтобы в полной мере зафиксировать состояние, при котором все чувства обострены и способны мгновенно воспринимать опасность, не следует принимать ни снотворное, ни стимуляторы. Нужно быть самим собой, даже если это потребует дополнительных усилий, борьбы со сном и необходимости во что бы то ни стало все время идти вперед.

Спускаемся в пятый лагерь и застаем там Дефранческа и Дзени с грузом продуктов и снаряжения. Некоторые пайки вскрыты, в них не хватает фруктов в сиропе, сухофруктов, кое-где печенья и прочих вкусных вещей. Приготовленные в Италии пайки были упакованы в прозрачный полиэтилен, и кто-то, видимо, не удержался...

На высоте более 7000 метров все время хочется есть, но в то же время невозможно съесть много, поскольку нехватка кислорода, необходимого, в частности, для преобразования пищи в калории, препятствует пищеварению. Приходится пить сладкие напитки, и мы пьем их по 5—6 литров в день, даже ночью пьем. В подобных условиях потребление энергии человеком столь велико, что лично я сбросил целых 18 килограммов веса.

15 июля.

Решено идти на вершину вчетвером, взяв с собой палатку. Мы поставим ее в самой высокой точке, достигнутой вчера, — 7750 метров. Погода изменилась, начинаются муссоны, и ветер вот-вот сорвет нашу палатку.

16 июля.

Разыгралась буря. Мы обещаем друг другу, что если вернемся отсюда живыми, то больше в Гималаи ни ногой: с нас хватит.

17 июля.

Здесь, наверху, невозможно продержаться. Снова на исходе продукты, и в закупоренной палатке, которую жестоко треплет ветер, никакого отдыха. В голову лезут неотвязчивые мысли о бифштексах, вине, доме. Хочется бросить все и вернуться, сопротивление представляется бессмысленным. Пытаемся вылезти из палатки и спуститься к четвертому лагерю, однако неистовый ветер, мешающий разглядеть что-либо перед собой, загоняет нас обратно. С другой стороны, не можем же мы бесконечно сидеть здесь, в пятом лагере! Пробуем спуститься в связке: Дефранческ, Дзени, Вальтер и я. Время от времени из-под наших ног срываются лавины. За три часа добираемся до четвертого лагеря, где встречаем Кассина и Гобби. Принимаем решение уйти как можно скорее и отсюда. Добираемся до третьего лагеря. Буря не утихает. Остаемся тут на ночь, забившись вчетвером в двухместную палатку.

18 июля все возвращаемся в базовый лагерь осунувшиеся, ободранные, усталые и унылые. Здесь, в базовом лагере, кажется, будто находишься на уровне моря. С аппетитом поедаем, обмакивая в суп, привезенные из Валь д'Аоста сухари, спагетти, колбасу, сыр. И отсыпаемся, и отмываемся, чтобы не распугивать людей своим разбойничьим видом.

Что же нам теперь делать? Вернуться домой несолоно хлебавши? Вальтер не согласен, все остальные присоединяются к нему. Ждем, когда минует волна непогоды и муссонов. Тем временем американцы взяли самый легкий Гашербрум- I. А что же мы?

Будем пытаться снова. Разрабатываем план штурма. Необходимо забросить в пятый лагерь десяток высокогорных пайков плюс горючее и альпинистское снаряжение. Для этого нужно рассчитать, сколько людей выйдет с нами из базового лагеря, учитывая, что во время перехода от первого лагеря ко второму, третьему и четвертому будут расходоваться пайки.

25—29 июля.

Ушли Оберто и Дзени с шестью носильщиками. Завтра с другой группой носильщиков уходит Гобби, вслед за ним — Кассин и Дефранческ и наконец мы с Вальтером. Благодаря отличной тренировке всего за четыре дня добираемся до пятого лагеря. Здесь распределяемся по горе, образуя подобие человеческой пирамиды. Вальтер, Гобби, Дефранческ и я находимся в пятом лагере, Дзени с носильщиками — в четвертом, Кассин — в третьем, Оберто и Мараини — во втором.

3 августа.

В двух связках (Вальтер и я, Дефранческ и Гобби) выходим из пятого лагеря. Мы перегружены. Кажется, что 15 килограммов поклажи весят несколько тонн. Это — палатка для шестого лагеря, 350 метров веревки, небольшой баллон с жидким газом, крючья скальные и ледовые, карабины, продовольственные пайки. Зато никаких матрасов и всего два пуховых спальника. На высоте более 7000 метров подъем по скалам третьей и четвертой категории с 15-килограммовым рюкзаком требует невообразимых усилий. При ходьбе еще можно остановиться и кое-как отдышаться. Но когда висишь на руках, уцепившись за небольшие выступы в скале, пальцы теряют от холода чувствительность из-за недостаточного кровоснабжения, а нужно двигаться, карабкаться; чтобы не ослабли руки и ты не сорвался, требуется нечеловеческая отдача сил, поскольку в воздухе очень мало кислорода, и ты, преодолев небольшой отрезок пути, застываешь на месте от удушья, глотая широко открытым ртом, словно выброшенная из воды рыба, разреженный воздух.

Отдельным местам мы присвоили названия: "Гребень карнизов", "Малая вилка", "Первая башня", "Серая башня", "Третья башня", "Последняя башня", "Снежный конус" и другие. Каждое из них — это точка высокогорья, отмеченная нечеловеческими страданиями и в то же время кузница, где мы выковываем сами себя, мобилизуя все свои возможности и закаляясь.

К шестнадцати часам, преодолев "Хребет мула" — долгий и крутой снежный гребень, останавливаемся у подножия "Последней башни", Намеревались подняться на "Снежный конус", чтобы там разбить шестой лагерь и наутро уйти оттуда на вершину, но время слишком позднее. Тони Гобби и Бели Дефранческ возвращаются в пятый лагерь. Мы находимся на высоте 7750 метров в незакрепленной палатке, установленной на снежном лезвии. Теперь, когда я пишу эти строки дома, на берегу моего озера, меня мучает вопрос: неужели я в самом деле поднимался на Гашербрум и столько выстрадал, что больше ничего не помню?

Вот она, истинная радость альпиниста: чувствовать себя неизвестным, безымянным смельчаком, который забирается невесть куда, чтобы обнаруживать в себе новые качества, не пугаясь собственной отваги, потому что именно за пределами ограничений мы по-настоящему творим и воспитываем себя.

4 августа.

Подъем в два часа. Мы уже полностью одеты. На мне толстые шерстяные носки, оленьи унты, поверх которых водонепроницаемые бахилы; шерстяные рейтузы, шерстяные брюки, сверху еще одни брюки — стеганые, на гусином пуху, и еще одни — непромокаемые; шерстяная нательная сорочка, шерстяная рубаха, свитер, стеганая куртка, непродуваемая анарака; на голове шерстяной шлем и два капюшона от курток; на руках шелковые перчатки, шерстяные перчатки, варежки из овечьей шкуры; на лице очки и платок. Некоторые запасные, дублирующие части одежды лежат в рюкзаке.

Наибольшие мучения доставляет сухость в дыхательных путях. Из-за частого вдыхания холодного сухого воздуха рот, горло и нос покрылись язвами. Обветренные губы потрескались и кровоточат. При таком состоянии дома мы давно бы уж лежали в постели и лечились. Здесь же мы упрямо стремимся вперед, и не мускулы ведут нас, а вера в победу.

Проводим подготовку к выходу в полной убежденности, что делаем все достаточно быстро, как и всегда, когда отправляемся на серьезное восхождение.

Но в шестом лагере на высоте 7550 метров все происходит замедленно. И в самом деле, на то, чтобы принести в палатку снег, растопить его на газовой плитке, вскипятить кофе с молоком, приготовить легкий завтрак — печенье с вареньем, выбраться из палатки, надеть кошки и встать в связку, уходят два часа. Рассудок не отдает себе отчета в этой замедленности, так как и он действует весьма флегматично.

Воздух — ледяной, градусов двадцать. Уносим с собой 350 метров веревки, предназначенной для оборудования верхней части гребня. Поднимаемся по "Снежному конусу", раскачиваясь над бездной. Проходим участок гребня, покрытый ненадежными, схваченными льдом камнями, преодолеваем "Черную башню", оставляя позади точку, достигнутую в предыдущей попытке, идем по какой-то серой стене пятой категории, которая на этой высоте предъявляет к человеку максимальные требования. Оборудуем ее крючьями и лестницами, уже совершенно выбиваясь из сил. Затем отдыхаем ровно столько, сколько нужно для восстановления энергии, и, по-прежнему не произнося ни единого слова, идем дальше, на "Черно-белый воротник", где кончается темный камень и начинается мраморный известняк вершины.

Мы на высоте 7850 метров, всего в 130 метрах от вершины, но сил идти дальше нет. 130 метров — ширина обычной городской площади. Однако на восьми тысячах, когда человека покидают силы (я имею в виду целый комплекс физических и моральных сил) в непосредственной близости от вершины после долгих месяцев ожидания и подготовки, эти 130 метров становятся поистине недостижимыми и, как ни парадоксально, больше не вызывают интереса. Помню, я был совершенно опустошенным и именно в том месте сравнил себя с заводной игрушкой, которая прыгает и вертится как угодно, пока на самом головоломном из кульбитов вдруг не оканчивается завод, и игрушка застывает в позе ангела.

И мы замерли на этой горе, повесив голову и навалившись на ледоруб, словно раненые, пытаясь отдышаться, глотнуть хоть немного кислорода, чтобы тело смогло распрямиться, а голова — поразмыслить. Но мы не игрушки. Мы думаем. И, подумав, спускаемся обратно, лишь бы скорее уйти отсюда, освободиться от гнетущего безразличия, которое охватило нас на "Черно-белом воротнике", то есть на высоте 7850 метров.

5 августа.

Сегодня удалось закрепить вдоль гребня 300 метров веревки; она очень пригодится при возможной последующей попытке.

Спускаясь в шестой лагерь, видим несколько точек, передвигающихся с места на место в пятом лагере. Нам кричат: "Ну как, взяли вершину?" Отвечаем: "Нет! Осталось всего сто метров! Завтра несите сюда провиант и крючья!"

На следующий день Гобби, Дефранческ вместе с доктором Дзени поднимаются к нам из пятого лагеря, неся с собой продовольствие и снаряжение, после чего спускаются обратно.

Получаю из Италии почту, которая, пройдя через океаны, пустыни, горы, побывав во всех промежуточных лагерях, добралась сюда, до "Последней башни". Эти написанные женой листки с каракулями моего сына Луки связывают меня с внешним миром, придают силу и веру в успех.

У меня потрескались губы, а уши покрылись коростой. Бывает, во сне губы спекаются так, что рта не открыть, даже не засмеешься. Все горло в язвах, при кашле появляется кровь. Вспоминаю о том, какой замечательный в моем городке фонтан, как бьет из него вода, думаю о зелени, о свежих фруктах. Мучит жажда, страшная жажда. Дома я бы уже давно вызвал врача.

6 августа.

Подъем в 2.30. Мы с Вальтером так и не засыпали в ожидании новой, быть может, последней попытки штурма. Погода неустойчивая: со вчерашнего дня с востока на запад идут муссонные облака.

При свете карманных фонариков готовим себе горячее питье. В 4.30 под резкими порывами ветра связываемся и выходим. Чтобы не загружать себя и передвигаться быстрее, оставляем в лагере 16-миллиметровую кинокамеру, берем лишь небольшой фотоаппарат — документально запечатлеть наше восхождение. Вальтер начинает подниматься по укрепленным веревкам "Тяжкого камина". Мне же приспичило по нужде. Путем сложных операций расстегиваюсь, но едва успеваю стянуть с себя штаны, как шквал ледяного ветра превращает меня в окаменевшее ископаемое. Мгновенно натягиваю все обратно, откладывая свои намерения на неопределенное время.

Догоняю Вальтера, и за час мы подходим к "Последней башне". Быстро поднимаемся на нее, чувствуя себя в превосходной форме. Закрепленные накануне веревки позволяют нам добраться сразу же после рассвета, когда солнце начинает пригревать, до "Черно-белого воротника". Отсюда штурмуем еще неизвестную часть хребта. Чтобы иметь возможность двигаться дальше, Вальтеру приходится разрушить ледорубом часть снежного карниза. Неожиданно карниз обрушивается, и Вальтер исчезает под снежным завалом. Инстинктивно ожидаю рывка веревки, привязанной к моему ледорубу, прекрасно понимая, что и сам могу сорваться. К счастью, когда развеялось снежное облако, я вновь вижу Вальтера. Он по-прежнему находится выше меня и крепко держится за ледоруб.

Приближаемся к острому, словно лезвие, хребту и, оседлав его, движемся по нему. Кое-где хребет оказывается столь тонким и острым, что кажется, будто сидишь на струне. Дальше лезем по беломраморным скалам, ведущим к вершине. Скалы и снег сливаются в ослепительном блеске. Отсюда и берет свое название Гашербрум, что на языке балти означает "сверкающая гора". Доходим до гладкого камина. Вальтер карабкается, извиваясь и тяжело дыша. Он даже снял перчатки, чтобы цепляться за малейшие выступы. С трудом сохраняя равновесие, он по очереди освобождает руки, опускает их и, чтобы приливала кровь, колотит себя по бедрам. Этот участок мы назовем "Белый камин".

Затем хребет изгибается, и становится легче. Можно идти без помощи рук. Ускорив темп движения (один шаг на три-четыре вдоха), мы испытываем небывалый прилив счастья оттого, что метр за метром приближается вершина. Подползаем к западному склону Гашёрбрума- IV, и перед нами открывается вид на огромную ледяную реку Балторо, льды которой спускаются вниз, туда, где могут существовать люди и растения.

В 10.30 мы ступаем на вершину... Только было собрались предаться безудержному ликованию, как вдруг замечаем метрах в трехстах отделенные от нас широкой сверкающей впадиной увенчанные снегом скалы. Причем скалы эти явно выше тех, на которых мы находимся. А может быть, ниже? Вот тебе и раз. Ведь мы должны укрепить на вершине флаг. А если настоящая вершина вовсе не эта, а та, другая?

Густые черные облака затянули небо. Нас одолевают сомнения: не можем же мы вернуться, не убедившись, что выполнили свою задачу полностью. Желания продолжать, однако, поубавилось. В новых обстоятельствах нас обоих охватывает кризис, в котором мы не осмеливаемся признаться друг другу.

Кто первый скажет: "Пошли обратно. Настоящая вершина именно здесь. Мы на ней находимся", тот рискует ошибиться и показать себя отступником, подрывающим достоверность и безупречность всего восхождения. Ведь мы совершаем его не ради аплодисментов партера — тут некому нам аплодировать, мы поднялись наверх, чтобы понять и открыть самих себя. Заблуждений быть не должно. И мы приступаем к траверсу "Сверкающей впадины".

Облака уже закрыли К2, Броуд-Пик и, гонимые жестокими порывами ветра, приближаются к нам. Нужно торопиться. Под нами пропасть глубиной 2500 метров. Ее сверкающая стена отвесно уходит вниз до самого ледника Балторо. Положение не из лучших: в любой момент нас может сорвать в бездну. В конце траверса стена делается совершенно гладкой, ее прикрывает тончайший слой снега. Теперь все опасно: скалы, холод, подъем на кошках, приближающийся муссон, наше необоримое желание победить наперекор всему, наперекор обманчивой самоуспокоенности и даже физической боли. До каких же пор это сможет продолжаться? Техническая сложность составляет пятую категорию, не хватает воздуха. Какой ты сильный, Вальтер! Сейчас я могу тебе в этом признаться. Такой сильный, что побеждаешь мою усталость. Впрочем, и ты почти на пределе своих возможностей. Но в тебе, как всегда, столько жизненной силы, что я забываю о желании забыться вечным сном, которое одолевает меня во время остановок. Ты поднимаешься, и я поднимаюсь вслед за тобой. Мы то удаляемся друг от друга, то сходимся. И вот наконец мы — на вершине!

Обнимаемся, поддерживая друг друга, и от переполняющих нас чувств плачем. Потом я оставляю Вальтера и сажусь на этом мизерном пространстве, едва вмещающем нас двоих. Меня вдруг охватывает какое-то тотальное удовлетворение. Наслаждаюсь полным счастьем и понемногу отдыхаю. Большего и не надо. С вершины Гашербрума-1 V открывается не самая лучшая в мире панорама, да и туман мешает видеть далеко. Но в эти мгновения я вкушаю бесконечное блаженство от сознания, что сбылась наконец моя заветная мечта.

Каждая горная вершина, на которую я поднимался, была для меня пределом мечтаний, и после каждой покоренной вершины я всегда мечтал о штурме следующей, более высокой. Так и пришел постепенно к намеченной цели.

После двух-трех минут блаженной отрешенности чувствую, как меня начинает пробирать холод. Оглядываюсь, трясу головой, чтобы расшевелить мысли. Встаю, и тут на меня снова наваливается усталость. И еще печаль, почему — сам не знаю. Наверное, потому, что единственная цель, достигнув которой можно успокоиться, — это смерть.

Нужно сфотографировать вершину с флажками Италии, Пакистана и ИАК, которые мы несколько месяцев носили в рюкзаках именно для того, чтобы, установленные здесь, они затрепетали на ветру. Мы бы охотно съели что-нибудь, но все имеющиеся с собой продукты окаменели от холода. Нужно спускаться и сообщить товарищам, что все окончено. Подбираем несколько камешков на память и начинаем обратный путь, спускаясь на трех двойных веревках, по которым скользим буквально над бездной — под нами 3000 метров. Вновь пересекаем "Сверкающую впадину", утопая в снегу, похожие, наверное, на каких-то беглецов. Сверху тоже повалил снег. Он хлещет в лицо и не дает дышать.

Уже на ночь глядя добираемся до шестого лагеря, который, будучи не закреплен магически удерживается при довольно сильной буре. А что, если его уже снесло ветром? Мы задавали себе такой вопрос, когда, совершенно обессиленные, подходили к месту стоянки. Значит, придется спускаться в пятый лагерь. А хватит ли на это сил? Трудно сказать! Нам прекрасно известно по опыту, что к намеченной цели всегда подходишь в полном изнеможении. Однако если не обнаруживаешь самой цели, а до следующей идти и идти, то неведомо откуда все-таки появляются силы, чтобы дотащиться до нужного места. Мы настолько промерзли, что никак не можем согреться и продолжаем без конца ерзать в пуховых спальниках, дабы холодное тело не теряло чувствительности. В хлопающей под жестоким ветром палатке удается растопить снег, и мы всю ночь пьем чай и не спим, хотя это стоит усилий. Но борьба со сном доставляет истинное удовольствием, поскольку понимаешь, что еще можно бороться и побеждать.

11 августа.

Погода ужасная. После целой ночи тревог и опасений решаем отсюда уйти, чтобы не погибнуть. Еще в палатке связываемся. Затем выходим и приступаем к спуску, не видя друг друга на этих стенах, башнях, в этих каминах, где трудно что-либо понять, настолько мы высосаны, раздавлены свистящими снежными круговоротами. Порой снег душил нас, бил в лицо артиллерийскими зарядами. Тогда мы с закрытыми глазами двигались по укрепленной во время подъема веревке, которая вела к палаткам пятого лагеря. Однако, не видя, куда ставим ноги, мы срывались, падали и повисали на карабине, надежно прикрепленном к веревке.

В этих немыслимых условиях все пять чувств как бы отмирают. Зато остаются шестое и седьмое, то есть опыт и вера, великая вера в жизнь и в свои силы. Я думаю, существуют еще и восьмое и прочие чувства, позволяющие человеку очень многое, например предугадать, принесет завтрашний день удачу или нет.

Совершенно неожиданно раздаются голоса, и в нескольких метрах от себя мы видим две заснеженные фигуры: это Гобби и Дефранческ. Радость наша неописуема. Мы добрались до них... Но вдруг, будто по мановению чьей-то колдовской руки, Дефранческ исчезает, проглоченный бурей. Удалось заметить только, что он полетел в пропасть буквально вверх ногами. Мелькает мысль: "Пропал Бепи..." В тот момент я так вымотался, что был просто неспособен подумать что-либо иное. Мы стали кричать, звать, но Бепи не отвечал. Склон, с которого он соскользнул, круто уходит вниз на сотни метров.

Залезаем в палатку, где Бепи и Гобби заблаговременно приготовили нам питье, и валимся на мешки, стараясь отдышаться. Разумеется, все счастье победы над вершиной мгновенно улетучилось. Исчезновение товарища лишило нас дара речи. Что же делать? Мы и пальцем не в состоянии пошевельнуть от усталости.

Можно ли вообще в такую бурю пускаться куда-то на поиски? Однако смерть ходит в такой близости от каждого из нас, что ее внезапное появление больше не пугает. Время от времени мы высовываем голову из палатки прямо в бурю и зовем, зовем, кричим... Никакого ответа. И когда мы уже совсем собрались покинуть лагерь, вдруг появился белым призраком наш Дефранческ. Вот радости-то было!..

Проскользив вниз несколько сот метров, перелетев по инерции через широкую трещину и оставшись целым и невредимым, Бепи сумел подняться на ноги; понимая, что ожидать помощи нереально, потому что на это никто физически не способен, он, утопая по пояс в навалившем снегу, сумел-таки вылезти наверх и присоединиться к нам. Казалось бы, чудо из чудес! Но тем, кто не умеет собственными силами выпутаться из подобных обстоятельств, в горах делать нечего. Самое потрясающее то, что все люди, оказавшиеся здесь, начинают прекрасно это понимать. И становятся лучше. Потому что от каждого требуется выложить все лучшее, чем он располагает, и он делает это, сам себе поражаясь.

Еще засветло приходим в четвертый лагерь, где нас встречает объятиями Кассин. Объятия продолжаются и на следующий день, когда происходит встреча с Дзени, Фоско Мараини и Джузеппе Оберто. Последний, увидев нас в вихрях пурги, не смог сдержать слез.

Наконец спустя три дни после успешного восхождения на вершину, которому предшествовали долгие месяцы трудной подготовки, мы возвращаемся в базовый лагерь.

Возвращение домой после всех наших перипетий отнюдь не походило на зеркальное отражение ухода в горы. Оно было продолжением трудного пути, на котором нас ждали уже забытые и потому казавшиеся новыми ощущения. Я, словно впервые, вдыхал полной грудью густой воздух, насыщенный лесной влагой, пахнущий свежей травой и согретый большой человеческой любовью.

На Пуар в одиночку... с Вальтером Бонатти

Когда Вальтер Бонатти приехал в Гринью, я уже был в горах, что называется, своим человеком и лазал, как кошка, повсюду с юношеским бесстрашием. Но вскоре Вальтер намного превзошел меня, а заодно и всех других альпинистов. Это доставляло мне массу страданий. Я страшно завидовал ему.

Одногодки, мы вместе служили в армии — в альпийских бригадах, а затем вместе совершали первые зимние восхождения на северные стены Западной и Большой вершин Лаваредо. Не раз штурмовали вершины Альп, Патагонии, Гималаев. Оба добровольно сделали горы местом и смыслом своей жизни. Такой выбор, естественно, вызывал недовольство моих родителей-коммерсантов.

Я решил жить в горах не потому, что намеревался зарабатывать на них как горный проводник, лыжный инструктор, смотритель приюта или магазина спортивных товаров. Мне хотелось вести жизнь пастуха-кочевника, который в поисках пастбищ для своих подопечных овец идет, не останавливаясь, все дальше вперед, готовый терпеть и голод и холод, лишь бы только идти и идти куда-то к новым местам. Я, конечно, зарабатывал кое-что фотографией, устраивал конференции по альпинизму, был инструктором по скалолазанию. В межсезонье работал в магазине отца, в лавках родственников, но едва появлялось первое весеннее солнце, я вновь собирался в дорогу. И вот вместе с Вальтером Бонатти мы разработали дерзкий план: совершить одиночное восхождение на Монблан. Вальтер должен был идти через Майор, а я — через Пуар.

Каждый положил в свой рюкзак веревку, хотя оба знали, что не воспользуемся ею, — так решено. Но веревка в рюкзаке вселяла уверенность и символически связывала нас с Вальтером.

К концу дня, когда уже темнело, мы достигли приюта — бивака Форш. Провели там несколько часов, хорошенько подготовились и в ночной темноте двинулись по леднику Бренва. На лбу у каждого из нас была лампочка, как у шахтеров.

Скрипит под ногами снег. Мы идем рядом.

Приближаемся к холму Моор и останавливаемся: температура 2—3 градуса выше нуля предвещает немало опасностей. На нас в любую секунду могут рухнуть с ледопада многотонные ледовые осыпи. Надо ждать, когда похолодает. Можно, конечно, перейти отсюда куда-нибудь еще, но слишком высока ставка, чтобы глупо рисковать. Два часа ночи. Вслушиваюсь в ровное дыхание Вальтера, его присутствие успокаивает меня; так случается, когда спишь в общей комнате и, проснувшись от кошмара в темноте, вспоминаешь, что ты не один, что рядом мирно посапывает твой брат.

В ту пору я уже был мужем Джинетты и отцом двух детей — Луки и Анны. Размышляя о них, я стал вдруг испытывать сомнения, которые довольно скоро сменились угрызениями совести: имею ли я моральное право отважиться на это, по сути дела одиночное, восхождение, не лучше ли, пока не поздно, отказаться от него и, соблюдая все меры предосторожности, подняться на Монблан вдвоем в связке?

В такие моменты человеческие чувства превращаются в настойчивый призыв, становятся тяжкой ношей, напоминающей, что ты на этой земле не один и несешь полную ответственность перед женщиной, которая разделила с тобой жизнь, перед детьми, родителями, братьями. Суровая горная обстановка и предстоящий риск дают понять, что наряду со страхом, усталостью, порой даже отчужденностью существует где-то в глубине души уголок нежной любви к родным. Грызу сушеную грушу и продолжаю выяснять отношения со своей совестью. С грохотом обрушивается неподалеку лавина прямо на безбрежный ледяной хаос бассейна Бренвы.

Зачем мы с Вальтером оказались здесь, во имя какой иллюзорной цели собираемся лезть на такую трудную стену, рисковать жизнью? Не оттого ли, что общество, породившее и воспитавшее нас, привило нам героизм завоевателей и человеческую гордость, но не может указать более достойных, общественно полезных целей? А может быть, каждый из нас должен, отбросив сентименты, свободно жить и смело идти навстречу опасностям лишь потому, что они входят в число радостей земных, таких, как возможность видеть и слышать, как личный опыт, как любовь? Столь же верно, однако, и то, что в этой жизни для меня — мужа и отца — существуют и самые сокровенные чувства любви, которую питают ко мне жена и наши дети.

Можно ли разрешить эти противоречия? С одной стороны, меня гложет тоска, с другой — жажда жизни. Фантазия же, забегая вперед, то ярко освещает, а то вовсе уничтожает мое будущее, да так, что только держись. Однако на подступах к 1300-метровой стене "Крыши Европы" улетучиваются куда-то все добрые намерения. Это как рай: хочешь его завоевать, не поддавайся слабостям и искушениям, перед которыми чувствуешь себя бессильным, ни на что не способным.

Температура опускается до 20 градусов ниже нуля. Три часа утра. Продолжаем траверс, подходим к пропастям Бренвы (к счастью, они не видны в темноте), и Вальтер начинает готовиться к штурму. Я же, притащив с собой горькую жвачку сомнений, выражаю их моему более сильному и умелому товарищу в одной-единственной вопросительной фразе:

— Обязательно нужно идти без связки?

— Да. И не сомневайся. Все будет хорошо.

Эти слова, как и отсутствие в дальнейшем восхождении физической поддержки со стороны Вальтера, вызывают во мне беспокойство; новые тревоги порождают новые чувства, связывающие меня со всеми людьми. Я как бы наношу оскорбление семье, друзьям, обществу, подвергая себя столь серьезному риску. И еще мне кажется, будто я иду на все это, влекомый личным эгоизмом и необузданной страстью, чтобы еще раз продемонстрировать окружающим свои особые способности.

— Ну, Вальтер, пока!

— Счастливо, Карло! Встретимся на вершине.

Бросаюсь вперед, словно Тарзан, отринув все мысли, привязанности, тоску. Подобно впервые оседланному жеребцу, мчусь вперед, прыгаю через канавы, преодолеваю ложбины, пропаханные и утрамбованные тысячами лавин; перепрыгиваю в темноте через какие-то камни, стараюсь не поскользнуться на свалившихся сверху обломках льда. И снова — вперед, вперед, чуть ли не бегом, окрыленный, полный сил/Время от времени, правда, хочется достать из рюкзака веревку и привязаться, но я сдерживаюсь. Прибегнуть к веревке — значит проявить осторожность; я же отвергаю привычные гарантии безопасности.

Оставив позади ледовые скалы, приближаюсь к вырастающим из льда скалам, которые, собственно, и образуют Пуар. Мне бы дождаться дня, первого проблеска света, чтобы как следует осмотреться, уяснить степень трудности и выбрать оптимальный маршрут. Но меня уже ничто не может остановить, и я, не раздумывая, лезу вверх.

Фонарик освещает скалы. Я ощупью продвигаюсь вперед, отыскивая выступы на стенах грязных ледовых трещин. Подхожу к крупной плите красного гранита. Поднимаю голову и вижу над собой огромный, метров на сто, ледопад, готовый в любую секунду обрушиться прямо на меня. Нелегкое дело пройти плиту. Тем не менее я лезу вперед, даже не сняв кошек: любая остановка собьет меня с завораживающего ритма. Вбиваю крюк — не для надежности, а как точку опоры. Хороший, новый крюк. Блестит, как серебряный.

Ступаю на вершину Пуар. Заря очертила горизонт, и ее фиолетовый отблеск почему-то сдерживает меня. Начинаю звать: "Вальтер! Вальтер!.." Никто не отвечает. Выходит, я здесь один... Внимательно оглядываюсь, смотрю вверх, потом вниз на маршрут Майор — в нескольких сотнях метров от меня по правую руку. И снова никакого ответа, только тишина еще больше сгущается, подчеркивая мое одиночество. Растерянно оглядываюсь, и новый приступ вины сотрясает меня: я преступил дозволенное, "согрешил в гордыне", возжелал подняться в одиночку на знаменитую Пуар. "Карло!.." — слышится голос. Оглядываю ледовую стену маршрута Майор и вижу Вальтера, малюсенького, отсюда почти незаметного. Но я знаю его настолько хорошо, что ни с кем никогда не спутаю, и радуюсь, что он здесь, поблизости.

Достаю из рюкзака веревку и приступаю "в связке" ко второй фазе восхождения на "Прекрасную Звезду". Эти сорок метров веревки дают мне иллюзию восхождения в связке с Вальтером, хотя конец ее болтается у меня за спиной в пустоте. Есть в этом, наверное, что-то ханжеское. Но я упрямо тащу за собой все свои комплексы, взбираясь по ледниковым склонам к главному куполу Монблана.

Я даже завожу разговор с другим концом веревки. "Устал я что-то, — говорю, — да и напряжение велико. Как-никак высота 4500 метров; во рту сухо, пить хочется. Ты смотри, не забывай меня страховать. Соскользну — поддержишь".

Подхожу к куполу, а там уже и до вершины добраться нетрудно. По мягкому снегу направляюсь к выходу с Майора — это метрах в ста правее, — чтобы встретиться с Вальтером. Жду полчаса, час. Подобравшись к краю пропасти, гляжу вниз, зову, однако никто не отвечает. Тем временем меняется погода, и крупные, идущие с запада тучи окружают меня мрачной серой стеной.

Задержка Вальтера не на шутку беспокоит меня. Опасаюсь, не случилось ли с ним что-нибудь. Вспоминаю наши прошлые вылазки, его мастерство, недюжинную физическую силу. Пытаюсь отогнать страх, вспоминая об отце Вальтера! Тот никогда не предавался отчаянию, если возвращение сына с трудных восхождений затягивалось: "Когда Вальтер идет на крупное восхождение и проводит зимой в горах целую неделю один или в связке, я уверен: он возвратится домой".

Какое счастье иметь такого отца, который свято верит в своего сына! Мои сомнения и неуверенность идут, наверное, от непрерывных указаний: того не делай, этого не делай, поступай так-то, которыми нежно любящие родители осыпали меня с самого детства.

Теперь я больше беспокоюсь за Вальтера, чем за себя. Неужели с ним действительно что-то стряслось? Не может быть! Вальтер обладает способностью выпутываться из любых неприятностей в любом восхождении. Никто не может сравниться с ним в выдержке и интуиции. О Вальтере ходят легенды. Сколько альпинистов завидуют ему, но так и не могут за ним угнаться! Почему человеку, который сумел стать выдающимся, нужно обязательно завидовать?

А если разразится непогода и Вальтер не придет, что тогда? Я ведь никогда прежде не бывал на Монблане...

Отправляюсь дальше, утопая в снегу. Подхожу к большой трещине на куполе. Трещина очень широкая, но я нахожу мост через нее. Осторожно двигаюсь по этому мягкому, хрупкому мосту, который начинает заметно подаваться под моими ногами. Тогда я ложусь, широко расставив руки и ноги, чтобы мой вес распределился по наибольшей площади, и медленно ползу, стараясь не дышать, словно плыву к другому берегу. Где-то на полпути мост неожиданно проваливается сантиметров на двадцать-тридцать, но не более. Слава богу! Потихоньку выбираюсь на другую сторону трещины. Как я устал! К тому же только вчера я находился на высоте 200 метров, а сейчас — на 4800 метров над уровнем моря!

Ступаю на вершину в 10 часов утра. Вокруг меня проносятся облака. Все же мне удается разглядеть хижину Валло и маршрут, по котором я к ней приду. Так что не потеряюсь. Усаживаюсь ждать Вальтера. Очень хочется поскорее сказать ему, что мы победили. Да и с кем, как не с другом, болтать и болтать без умолку, отгоняя прочь одиночество!

Ну, наконец-то! Вальтер появляется, спокойный и уверенный в себе. Мы обнимаемся, на глазах у нас слезы. Это от усталости, но прежде всего оттого, что мы достигли вершины нашего заветного желания.

Связываемся и через Моди и Такул спускаемся в долину, где будем отдыхать, пока новая мечта не позовет нас в горы.

Андреа Оджони

Соревнование началось. Да, да, соревнование. Потому что в альпинизме тоже существует свое первенство. Кто-то первым открывает новые пути в горах, первым повторяет знаменитые альпийские маршруты, первым проходит зимой по какой-нибудь головоломной северной стене, куда никогда не падает солнце.

Кто-то получал лавры, но многим приходилось несладко. В то время я нередко вместо того, чтобы довольствоваться своими достижениями, исходил завистью к другим альпинистам и их результатам.

Андреа Оджони не отличался особой внешностью. Он был малорослым, щуплым, бедность его бросалась в глаза. Принадлежал он к альпинистской группе "Кожа да кости" из Монцы. Походив два года на Гринью, Андреа в 18 лет начал предпринимать крупные восхождения вместе с Вальтером Бонатти: на северную стену Гран-Жорас, на Эгюй Нуар де Петре и другие. Эти маршруты требовали огромного мастерства. На них становились "настоящими альпинистами".

Вальтер и Андреа, мои одногодки, стали, так я считал, моими прямыми конкурентами. Остальные погибли в горах: Луиджи Кастанья, Эмилио Вилла, Вальтер Паганини, Карло Рускони и многие другие.

Андреа всегда печалился оттого, что его прекрасная земля все больше утрачивает связь с сельскохозяйственным прошлым и приобретает неуютный облик промышленного района, а жители возлагают иллюзорные надежды на дым фабричных труб и на цемент с асфальтом.

Для молодых людей очень много значит дружба с девушками. И если у всех нас с этим было более или менее благополучно, то на Андреа, как он сам мне рассказывал, никто из девушек не обращал внимания: "Кому такой нужен!"

Благодаря альпинизму, раскрывшему в нем изумительные внутренние качества, которые девушкам оказалось не под силу вовремя разглядеть, Андреа поднялся до альпийского Олимпа.

Мы были тогда альпинистами-любителями и лазали в горы лишь по большим церковным праздникам, надеясь, что с альпийского Олимпа (где, как утверждают, все продается и покупается) кто-нибудь обратит на нас внимание и пригласит занять "солидное место" или "хорошее положение" и в повседневной жизни. К сожалению, такого не случалось, потому что, в отличие от футбола и прочих популярных видов спорта, альпинизм, с коммерческой точки зрения, не интересен широким кругам общества. Разве только как повод для досужих рассуждений о величии человеческого духа. Поэтому даже когда мы совершали "подхваченные прессой" восхождения, наивно полагая себя чемпионами, которым общество чем-то обязано, нам в лучшем случае доставалась какая-нибудь медаль.

Разумеется, мы ходили в горы в первую очередь по зову души, но лично я надеялся обнаружить где-нибудь на шестой категории путь к хорошему заработку, необходимому для жизни. Все оказалось гораздо труднее. Нужно было самому искать и находить работу. Но какую? И оставит ли она время для тренировок?

Образование у нас было начальное, с трудом полученное в школах, и ощущение неполноценности сковывало полет нашей мечты.

Андреа устроился водителем автокара на каком-то нефтехимическом предприятии. У меня же по-прежнему работы не было. В ожидании новых восхождений я получал достаточную денежную компенсацию, выступая с рассказами об альпинизме или разрешая рекламным агентствам пользоваться моим изображением для рекламы новых товаров. Нельзя сказать, что я был вполне счастлив в то время.

В 1958 году, когда ИАК (я об этом уже рассказывал) организовал национальную итальянскую экспедицию в Каракорум на штурм Гашербрума- IV высотой 7980 метров, меня и Вальтера пригласили принять в ней участие. Я был в восторге: наконец-то осуществлялась моя мечта — мечта всякого молодого альпиниста — помериться силами с великими вершинами Земли! После восхождения я вернусь с победой и продолжу кочевую жизнь; никакого сидения на месте. Андреа, который в то время был одним из сильнейших альпинистов Италии, не взяли в группу, что было для него болезненным ударом.

Мы возвратились с Гашербрума- IV победителями. Повсюду люди встречали нас цветами и овациями. Мне предложили занять чисто представительское место "консультанта" одного из крупных швейных предприятий, занимавшегося производством одежды для альпинистов. Охваченный восторгом и эйфорией успеха, я приобрел первый свой автомобиль — "Фиат-600".

Очень скоро я поехал навестить Андреа. На большом сельском хуторе, где он жил, я не застал друга. Однако мать его сказала, что Андреа можно найти в кафе на станции Вилла-Санта: фирма, где работал ее сын, закрылась, и он остался без работы. Довольно скоро я нашел Андреа. Он сидел в кафе в компании друзей, таких же безработных. Мой приезд доставил ему удовольствие оттого, что я, герой нашумевшего восхождения, о котором в те дни кричали газеты, радио, телевидение, приехал к нему. Но когда мы вышли из кафе, я заметил, что Андреа внимательно разглядывает меня: мой элегантный костюм, мою новую машину, радость и удовлетворение на моем лице. Он смотрел на меня и молчал, а я не знал, что сказать.

Спустя несколько лет мой друг, сильный и выносливый Андреа, погиб на Монблане от истощения сил. Причиной его смерти я считаю глубокое разочарование своей жизнью, которой, как оказалось, распоряжались другие.

Правда, в последнее время он участвовал в восхождениях, но делал это с безразличием побежденного. На стоянках он соглашался на самое неудобное место. Иногда казалось даже, что он нарочно стремится к неудобству. И если какой-нибудь острый камень, который легко можно было отодвинуть в сторону, врезался ему в спину, Андреа никак не реагировал на это.

Мне вот что думается: человек, изможденный многодневными высокогорными буранами, хочет покоя и сна. Тело при этом холодеет, становится нечувствительным к страданиям; человек ложится на лед, словно в постель, и в смертном ледяном холоде обретает долгожданное отдохновение.

Чтобы не случилось подобного, совершенно необходимо прислушиваться к голосу своих чувств, к чему-то всегда стремиться и, главное, понимать свою пользу для других людей.

На "ты" с белыми медведями

На календаре 1968 год. Новое путешествие, которое я собираюсь начать, приведет меня в молчаливые просторы одного из самых холодных районов Земли, на Северный полюс. Туда, где наша планета теряет привычные черты, где день сливается с ночью, а причудливая игра света придает нагромождениям льда колдовской устрашающий облик. Я отправляюсь в это ледовое царство на краю земли в поисках его угрюмого владыки — полярного медведя, крупнейшего из современных хищников.

Организованная отнюдь не для забавы поездка служит этапом масштабной научной операции, скромным участием в которой я не устаю гордиться. Нам придется сорвать покров с многочисленных тайн, окружающих жизнь этих зверей, чтобы затем уберечь их от уничтожения, угроза которого, по мнению многих исследователей, уже нависла над ними.

Кроме меня в экспедиции восемь моих замечательных товарищей: Бруно Ваилати — спортсмен-подводник с мировой известностью, начальник экспедиции; Арнальдо Маттеи — римлянин, специалист по подводным съемкам; Мишель Лобре — парижанин (хотя родился и вырос в Новой Каледонии), спортсмен-подводник; Рамон Браво — мексиканец, олимпийский чемпион по плаванию, подводник; Герман Карраско — тоже мексиканец и тоже подводник; Ларе Странгерт — швед, подводник; Тур Ларсен — норвежец, биолог из университета в Осло; Чарльз Джонкель — канадец, зоолог.

В бесконечных просторах Арктики у нас назначено свидание с "Польстьерной" — кораблем-штаб-квартирой исследователей, участвующих в операции "Медведь".

Разработка этой темы находится в первой фазе. Как уже говорилось, наука располагает пока что скудными и неточными сведениями о жизни белых медведей. Информация отдельных исследователей носит фрагментарный характер. Из рассказов эскимосов трудно уяснить границу, отделяющую вымысел от правды. Неизвестно даже, сколько медведей бродит по арктическим льдам. По одним оценкам, их поголовье составляет 5000, по другим — более 20 000. Следовательно, необходимо прежде всего осуществить перепись белых медведей. Нам придется не только фотографировать их под водой, но и вплотную приблизиться к некоторым экземплярам, детально осмотреть их, измерить и даже "прокомпостировать": прикрепить к ушам зверей металлическую бирку, которая впоследствии позволит распознавать их. Медведи, конечно, и не подозревают о том, что все это делается, чтобы уберечь их род от полного исчезновения, и боятся нас, как огня. Что же делать? А вот что: мы будем усыплять их, стреляя в зверя из ружья специальным зарядом наркотика.

Операция будет фантастическая. К шее каждого из усыпленных медведей прикрепят маленький радиопередатчик. Его сигналы будут приниматься спутником "Нимбус" (способным контролировать 32 000 объектов) и пересылаться на наземную станцию слежения для последующей обработки и точного изучения миграционных привычек животных.

Мы встречаемся в норвежском городке Тромсё, находящемся за Полярным кругом и насчитывающем 23 000 жителей. Это самый населенный из всех расположенных на этой широте городов мира.

Обсуждается план действий. Официальный язык экспедиции — английский, но то и дело слышатся итальянские, испанские, шведские, норвежские, французские слова. Даже в стаканах, которые мы поднимаем за успех экспедиции, плещется напоминание о наших столь не похожих друг на друга странах: виски, текила, граппа, коньяк и особая норвежская водка.

Мы покидаем Тромсё 4 августа на корабле "Годонес", оборудованном для охоты на тюленя. В течение пяти часов скользим по затянутому туманом фьорду. Несмотря на безветрие, кое-где в тумане возникают прогалины, и тогда удается разглядеть высокие обрывистые берега по обеим сторонам водного "языка" и густые леса.

Неожиданно поднявшийся ветер указывает на то, что мы вышли из фьорда. Холодные воды становятся беспокойнее. Мы выходим в пустынные просторы Северного Ледовитого океана. Высокие грозные волны, кажется, вот-вот поглотят наше суденышко. Наблюдаю за членами экипажа, мечтаю научиться у них равнодушию к этому пугающему своей призрачностью морю.

Первый остров на нашем курсе носит название Медвежий. Здесь неуютно, крутые, высокие берега. Бросаем якорь в укрытом от ветров заливе. Наши голоса тонут в пронзительных криках миллионов птиц. Здесь нет ни деревьев, ни кустарников, ни травы. Лишь кое-где пятна лишайника и мха. Большой русский корабль бросил якорь на рейде, остальные, намного меньше, суетятся вокруг него, то отдаляясь, то приближаясь вновь, Они доставляют на неподвижный корабль-матку тонны свежей рыбы, которая тут же немедленно консервируется.

По-прежнему идем к северу. Первые айсберги и далекий силуэт кита знаменуют начало полярного пейзажа. 7 августа видим остров Хопен. Продолжаем движение к северу; льды становятся плотнее. И вот мы на территории фабрики холода: отсюда, как и в Антарктике, распространяются ветры и морские течения, балансирующие климат Земли. Корабль с трудом находит путь во льдах среди зеленых глыб из пресной воды и серых матовых из морской. Это вершина мира, царство тюленей и белых медведей. Мы достигли цели нашего путешествия.

Стада тюленей, расположившиеся на ледяных островках, с любопытством разглядывают нас, потом в страхе бросаются в воду. Одного из тюленей придется отловить и изжарить: паленое тюленье мясо с его едким запахом — лучшая приманка для медведей.

Продвигаемся, насколько возможно, среди больших старых льдин. Решаем стать на якорь, а точнее, зацепиться за крупный айсберг. Так и поступаем, после чего все сходим на берег. Мы говорим "на берег", хотя нам прекрасно известно, что наши ноги ступают по огромной, держащейся на плаву льдине. А вот и признаки "короля", которого мы разыскиваем: следы медведя в глубоком снегу. Еще раз проверяем наше оборудование. К моменту заветной встречи все должно работать безотказно. Подводные пловцы просматривают комбинезоны, в которых они похожи на инопланетян. Немногим приходилось до них погружаться в воду среди полярных льдов. Рамон до этого не знал даже, как выглядит настоящий снег, а теперь ему предстоит нырять рядом с айсбергом. Мишель, усевшись на краю льдины, болтает в воде ногами в ластах. Ларе хвастается скандинавской привычкой к холоду. Говорит, будто дома, в Швеции, погружался в воду при наружной температуре 26 градусов ниже нуля. Самый смелый из нас конечно же Ваилати. Смелость его не от инстинкта, не от привычки, а от разума. Один за другим друзья соскальзывают в воду. Погружение занимает немногим менее часа. Наконец они вновь появляются на поверхности с триумфальным видом: обнаружили, что холод вовсе не так уж страшен. Играя в слова, комментируют: "Самое главное оказалось растопить лед, что мы и сделали своими телами".

Вдруг раздается крик впередсмотрящего: "Бьёрн!" Норвежское слово эхом отдается на различных языках.

Замечены три зверя: медведица-мать с двумя медвежатами. Пытаемся окружить их, однако матери удается бежать с одним из медвежат. Другой, отстав, выказывает признаки сильного испуга. Обнаружив пропажу малыша, медведица возвращается, хотя уже успела почувствовать грозящую ей опасность. От этого зрелища замирают наши сердца и наша охота.

10 августа в 11 часов видим "Польстьерну" — исследовательское судно, научный экипаж которого занят переписью медведей. Встреча происходит в точно назначенное время. Теперь и мы полностью посвятим себя медвежьей охоте — мирной охоте, направленной не на уничтожение, а на спасение великолепных животных. Вытаскиваем на льдину тюленью тушу. Обливаем ее бензином и поджигаем. Вскорости пахучий дым разносит вокруг приглашение медведям на вкусный обед. Установлено, что в поисках пищи белый медведь способен преодолевать расстояния в сотни километров. Говорят, что в отличие от всех других млекопитающих белые медведи не имеют ни берлог, ни укрытий. Условия их жизни настолько суровы, что в неволе они порой могут прожить вдвое больше, чем в своей естественной среде. Передвигаются они всегда в одиночку. Инстинкт подсказывает им, что объединяться в стаи опасно: голод нередко подталкивает медведей к нападению друг на друга и к кровавым схваткам. Наблюдая двух-трех медведей вместе, можно безошибочно сказать, что это мать с детенышем. Лишь изобилие пищи может в некоторых случаях нарушить этот закон одиночества.

Ждать приходится недолго: из-за льдов появляется роскошный медведь. Он огромен — центнеров на шесть. Затаив дыхание, ждем в тишине, когда он приблизится к останкам тюленя. Зверь, однако, подходит медленно, недоверчиво. Его называют королем Арктики. Мне же он напоминает гиганта в изгнании, ставшего угрюмым от суровой, полной опасностей жизни.

Медведь уже в ста метрах от нас, но необдуманное движение одного из моих товарищей настораживает его. Он останавливается, поворачивается и бежит к морю. Мы бросаемся в моторную шлюпку и начинаем преследование. Теперь и медведь в море. Добравшись до другой льдины, он вылезает на нее, поворачивается к нам и встает на задние лапы. Это производит сильное впечатление, однако нас не так-то просто испугать, мы — большая сила: два корабля, шлюпка, двадцать человек. Медведь снова бросается в море, доплывает до новой льдины, взбирается на нее, уходит, волоча по скользкому льду огромные лапы и прыжками преодолевая трещины. Но Тур, метрах в пятидесяти от зверя, стреляет в него из особого ружья, заряженного шприцем с наркотиком.

Выстрел быстро сделал свое дело. Медведь по-прежнему идет, но походка его делается все тяжелее и тяжелее. Он зевает, останавливается и, рухнув как подкошенный на лед, мгновенно засыпает. Мы кидаемся к огромному спящему животному. Не теряя времени, ученые принимаются за работу. Они измеряют медведя, вычисляют его возраст, удаляют ему один зуб, прокалывают уши и прикрепляют к ним бирки с номером "361", затем рисуют на спине крест, чтобы в дальнейшем отличать его от других, еще не обследованных животных. По мнению ученых, доза введенного наркотика оказалась чересчур сильной, и они делают зверю искусственное дыхание. Тем временем айсберг, на котором находимся мы с медведем, оторвался от льдины, и я не без опаски думаю: "А что, если медведь проснется именно сейчас?" Но тот продолжает спать, и прежде чем покинуть зверя, мы вводим препарат, нейтрализующий действие наркотика, после чего поспешно ретируемся на корабль и оттуда наблюдаем за пробуждением великана.

Лишь спустя пару часов медведь с трудом приподнимает голову. Он зевает, пытается подняться и падает, вновь засыпает, потом опять просыпается и, собравшись с силами, совершает еще одну попытку подняться. Когда наконец ему удается самостоятельно сделать первые шаги, неподалеку появляется другой медведь. Этот будет "362-м". Оба они, похоже, игнорируют друг друга. Вновь пришедший идет на запах поджаренного тюленя. Вот он в полусотне метров от нас. Тур бросается на лед, в броске задевает за какую-то веревку и чуть не сваливается в воду. Вслед за ним на лед ложится еще один из наших товарищей. Маскируясь, они приближаются в своих белых одеждах на 40, на 30 метров к медведю. Тот, не замедляя шага, глядит то на одного, то на другого, потом вдруг бросается на Тура. Напарник несколько раз стреляет из карабина в воздух, и медведь в испуге обращается в бегство. Но Тур успевает выстрелить в него шприцем. "362-й", как и предыдущий, тут же засыпает под действием наркотика.

Операция повторяется с третьим медведем, с четвертым. Пятый, раненный наркотической пулей, соскальзывает в воду, рискуя утонуть. Тогда Тур, приблизившись к нему на шлюпке и сам едва не вывалившись за борт, изо всех сил удерживает голову спящего зверя над поверхностью воды до тех пор, пока с "Польстьерны" не спускают крюк лебедки, при помощи которой тело поднимают на палубу.

Когда все замеры и "компостирование" сделаны, а действие наркотика вот-вот прекратится, зверя переносят на ледяной островок. Бруно, Рамон и Мишель уже в воде, готовые заснять на фото- и кинопленку погружение медведя в родную стихию. Зверь, словно идя навстречу их желанию, бросается в воду прямо над головами ныряльщиков. Бруно Ваилати и его товарищам можно только позавидовать: они снимают на цветную пленку белого медведя в момент его погружения под арктический лед. Кинокамера Бруно неотрывно следит за ним. Вплавь под водой они приближаются к животному на расстояние нескольких метров. Вместе с ними Рамон. Затея крайне опасная, но сознание необычайности происходящего рассеивает страх.

Вновь вынырнувшего медведя шлюпки загоняют обратно на айсберг. Рамон следует за ним до тех пор, пока тот не вылезает на лед, после чего сам появляется на поверхности воды. Но зверь резко оборачивается и бросается на человека; самообладание не изменяет Рамону, и он скрывается под водой, обхватив тяжелую кинокамеру. Все же медведю удается схватить его за ногу, обутую в ласты. Видимо, животное приняло одетого в комбинезон мексиканца за тюленя. Находящиеся рядом Бруно и Мишель не в силах были помочь товарищу в разыгравшейся на их глазах драме. В конечном счете ловкость Рамона одерживает верх, и ему удается ускользнуть от медведя за секунду до сокрушительного удара лапой. Рамон выскакивает из воды, показывая жестом, что все в порядке. Однако зуб медведя довольно глубоко пронзил ему ногу. Теперь Рамон, несомненно, единственный человек в мире, который может с полным основанием рассказывать, что его укусил белый медведь в водах Ледовитого океана.

А у меня перед глазами образ лопающихся от гордости глупых людей, которые устремляются в Арктику ради бессмысленной травли медведей и платят за это бешеные деньги (только в 1965 году охота на медведя принесла Аляске почти 300 миллионов лир). Эти люди проникают в самые недра ледяного царства, чтобы, отстреливая медведей, уничтожать самое гордое проявление жизни на Земле. Мои же товарищи идут на смертельный риск не ради убийства и уничтожения, а чтобы оказать помощь природе, защитить, спасти ее. Это в высшей степени благородное желание человека.

Австралия и Новая Гвинея

Цивилизация возникла вместе с возникновением человека, и повсюду, где есть человек, существует определенный тип цивилизации. И все же встречаются люди, которые до сих пор считают нецивилизованными и дикими других людей, чья цивилизация отличается от нашей.

Всякий раз, когда я отправляюсь в очередное путешествие, кое-кто пристает ко мне с расспросами: "Как ты можешь находиться (словно я иду на верную смерть) среди этих дикарей? Как ты можешь выносить общение с людьми, живущими хуже последней твари?"

Такие разговоры лишний раз убеждают меня, что существует прямая аналогия между отношением богатых людей к бедным и "цивилизованных" к "дикарям". Обе эти категории богатых и "белых" частенько полагают без тени сомнения, что принадлежат к "высшей расе", которая должна учить других (бедняков и дикарей), как им жить в материальном и духовном смысле.

Утверждение, что только мы являемся рациональными, цивилизованными и справедливыми существами на земле, есть самое настоящее невежество.

Во время моих странствий мне приходилось жить среди эскимосов, чернокожих из Конго, людей с Гималаев и высокогорий Анд, среди племен, населяющих зеленый ад Амазонии, австралийскую пустыню, и я не могу взять в толк, чего ради эти народы, которым прилепили ярлык первобытных, лишенные материальных средств и пользующиеся простейшими формами человеческого сообщества (то есть попросту не имеющие многого из того, что сковывает и душит белого человека), должны считаться низшими и в силу этого находиться под пятой нашей цивилизации? Кто из белых, за редчайшим исключением, когда-либо совершал попытку познакомиться поближе с так называемым примитивным человеком, прислушаться к его словам?

Захватывая чужие земли, европейские завоеватели, люди с белой кожей, сплошь и рядом уничтожали представителей других рас (вспомним Тасманию, Огненную Землю, часть обеих Америк), а остатки туземного населения принудительно затягивали в рамки нашей цивилизации. Самое большое противоречие состоит в том, что мы далеко не полностью впускаем их в наш мир. Проповедуя всеобщее братство, мы, белые, не любим жить рядом с другими, чья кожа не похожа на нашу.

Требуются основательные сдвиги в самых глубоких недрах человеческого сознания, чтобы понять: существуют отдельные люди и людские сообщества, которые, будучи лишены материальных благ, отнюдь не уступают нам в разуме, мужестве и доброте (а тем, кто разглагольствует о врожденной жестокости "дикарей" Новой Гвинеи, я хочу напомнить о зверствах, совершенных нашей в высшей степени цивилизованной и изысканной Европой во времена ее военных конфликтов).

Горы научили меня стойко переносить (ради хобби, ради забвения жизненных проблем) любые лишения: холод, жажду, голод, бесконечные привалы и биваки, и это дает мне более, чем многим другим, хотя бы частичное понимание тех народов, которые практически без всяких средств ежедневно, причем не увлечения ради, а в силу жизненной необходимости, испытывают лишения на пределе человеческих возможностей. Каждое мгновение их существования, протекающего в постоянной борьбе за жизнь в естественных условиях, представляет собой своего рода "высшую категорию трудности". Нечто подобное я испытывал на стенах высоких гор.

История свидетельствует, что белый человек, прибывший в Австралию, травил аборигенов, словно кенгуру, подсовывал им ядовитую пищу, приучал к алкоголю, науськивал друг на друга. Сегодня белый человек (то есть австралийское правительство) пытается ценой неимоверных усилий кое-как исправить положение — в экономическом и моральном смысле — и убедить аборигенов разделить с белыми замечательную австралийскую землю.

Австралийские аборигены (сегодня их насчитывается 50 000) — кочевой народ. Это "собиратели". Они не сеют, не занимаются животноводством, а собирают то, что дает им природа, и тем самым находятся в пассивной зависимости от нее. Они не желают верить, что растения вырастают из семян и что именно от мужчины и женщины зависит рождение детей. Для аборигена все сущее есть творение самой природы, все кругом — чудо, волшебство.

В Дарвине я посетил колонию — сообщество людей, являющееся правительственным детищем. Аборигенов, в основном пожилых людей, собирают там вместе, дабы обучить цивилизации. Однако новый способ существования не имеет для них смысла, так как комфорт поселений по всем признакам не компенсирует им прелести утерянной кочевой жизни.

Вот в чем загвоздка: наша цивилизация, может быть, и хороша, однако, чтобы принять ее, необходимо отречься от своей. Но даже если такое случится, примут ли аборигенов на равных? Наше общество относится к людям избирательно. Только умные, красивые, богатые и хитрые пользуются у нас успехом. А у бедных, некрасивых, невежественных, "примитивных" — какие у них возможности?

Я на берегу реки Дейли-Ривер, в Северной Австралии. Отправляюсь на охоту с Патриком и Джинджером, аборигенами племени малак-малак.

Перед началом охоты Патрик и Джинджер разрисовывают грязью свои тела. Этот ритуал — часть их культа природы: покрывая себя грязью, они уподобляются природе в момент, когда испрашивают у нее средства на пропитание.

Самое главное — сохранение рода. Но аборигены практикуют даже детоубийство, дабы поддержать на минимально возможном уровне отношения между численностью населения и средствами к существованию, особенно когда засуха и нехватка пищи становятся главными проблемами.

Сегодня каждое племя (их насчитывается несколько сотен со своими языками и наречиями) обладает определенной территорией, где добывает пищу: коренья, змей, мышей, червей, кенгуру, опоссумов, наконец, семена, которые молотят камнями на ветру, чтобы ветер уносил прочь мякину. Хлеб выпекают над костром, разожженным из эвкалиптовых дров.

Территории для поиска пищи обширны. Одни чрезвычайно благоприятны для охоты и рыболовства, другие — наоборот. Необходимость искать пищу заставляет каждую семью перемещаться в день на два-три десятка километров.

Впрочем, аборигены кочуют не только в поисках пропитания. Они вновь и вновь проходят путями своих предков и устраивают таинственные церемонии. В определенное время аборигены покидают пределы поселения, где они частично собраны, чтобы возвратиться к своей исконной жизни, на свои священные места. Белые называют эти вылазки "Уокэбаут" — хождение по кругу.

Для охоты и рыболовства аборигены племени малак-малак пользуются копьями. Копье метают при помощи своеобразной катапульты из упругой коры, которая сообщает ему необходимую скорость и точное направление. Тончайшая техника изготовления многих видов оружия и необычайное искусство его отделки свидетельствуют о высочайшем уровне ремесла у аборигенов.

Австралийские аборигены не считаются негроидами, монголоидами или европеоидами. Согласно утверждениям антропологов, они продолжают ветвь человечества, видимо, наиболее древнюю из существующих на Земле.

Поскольку Австралийский континент представляет собой удаленный от прочих континентов остров, эта человеческая раса не испытывала нашествий. Вплоть до недавнего времени, когда белый человек все-таки подмял ее под себя, она оставалась чистой и нетронутой.

Среди аборигенов я испытывал ощущение, будто нахожусь среди моих предков, в завораживающей ретроспективе, связывающей меня с давно прошедшими веками. Австралийский абориген более, чем прочие расы, вызвал в моем сознании образ древнего европейца, древнего белого человека (бумеранг, как сообщает одна старинная энциклопедия, находили при раскопках и в Европе). Как и когда бумеранги попали в Европу, сказать трудно; предполагают, что это могло случиться в эпоху, когда Австралия и Азия каким-то образом были соединены одна с другой. Но быть может, их завезли сюда морским путем, на плотах или каноэ вместе с типичной ныне австралийской собакой динго, с которой мне еще придется встречаться в пустыне.

Уже несколько часов мы шагаем по светлому эвкалиптовому лесу в поисках кенгуру, игуан и змей. Поскольку время зимнее, змеи сидят в норах. С моими товарищами Патриком и Джинджером я изъясняюсь на языке жестов, а также при помощи нескольких английских слов. Они разводят костер из сухой травы, который уже через несколько мгновений превращается во внушительное пламя. От жары и дыма в страхе разбегаются эму (особый вид страуса) и валлаби (самые маленькие из кенгуру). Не знающее промаха копье Джинджера настигает одного из валлаби. Мы подбегаем к добыче и видим, что это самка: из ее подбрюшного мешка вылезает малыш, который еще и на ногах-то стоять как следует не умеет. Осиротевший звереныш вызывает у меня чувство жалости.

Прежде чем изжарить добычу на костре, Джинджер надрезает тушку под хвостом — посмотреть, здорова ли, объясняет он. Вскоре мы приступаем к трапезе. Вначале я недоверчиво отношусь к этому мясу, но оно оказывается очень вкусным. Вообще всякий раз, когда я вступаю в контакт с истинными проявлениями природы, моя культура цивилизованного человека испытывает ощутимый удар. Широкий ассортимент радостей, которые мое общество заставило любить и желать, столь непомерно велик, что обычная радость жизни оказалась потесненной.

В качестве гарнира Патрик и Джинджер предлагают мне стебли водяных цветов, собранных в ближайшем озерце.

Прошу моих новых товарищей подарить мне несколько бумерангов, но те объясняют, что их племя бумерангами не пользуется. Это беспокоит меня: все-таки я приехал ознакомиться с обществом, в чьей культуре бумеранг занимает прочное место. А я уже встречался здесь с племенами, которым он вообще не известен. Что же я буду потом рассказывать, если не найду туземцев, пользовавшихся бумерангом? Подумать только: в Сиднее бумеранги выставлены чуть ли не в каждой витрине! Неужели и бумеранг такое же измышление, как "первобытное варварство", — плод фантазии белого человека?

Приезжаю в Порт-Ките с его католической миссией, объединяющей ряд племен: мурин бата, мурин нгарр, мурин ябин, нгармор. До миссии можно добраться самолетом или же, как поступил я, проделав захватывающее путешествие на специальном грузовичке.

Мы в пределах земли Арнгейма. Здесь чрезвычайно развито художественное творчество. Аборигены изображают на коре эвкалипта цветными красками, полученными в результате растирания цветных камней, сцены из своей жизни; церковный алтарь в миссии так же искусно разукрашен этими языческими рисунками.

Уже более пятнадцати дней пытаюсь я попасть к пинтуби, в самый центр пустыни. Прощаюсь с Патриком и Джинджером, они покидают меня, так как земля пинтуби — не их земля. Заметно волнуясь, признаются:

— Нам с тобой было хорошо. У нас с тобой все было общее. Мы пили из одного стакана, курили одну сигарету, спали в одной палатке. Другие белые люди так с нами не обращались. Они нам платили, одевали нас, но близко к себе не подпускали.

Оставляю обоим несколько долларов в надежде, что эта сумма не будет истрачена на алкоголь. Они послушно обещают не пить. Впрочем, неподалеку от миссии, как всегда, пригрелся магазинчик, в котором, хотя поить аборигенов и запрещено, ради прибыли не останавливаются перед нарушением закона.

Приехал мой товарищ Адальберто Фриджерио. У себя на работе в банке Фриджерио взял полугодовой отпуск за свой счет, добрался до здешних мест и снимает аборигенов на кинопленку.

В Дарвине я встречаюсь с Клаудио, 36-летним итальянцем, родившимся в Ровиго. Впоследствии Клаудио эмигрировал в Южную Америку и, наконец, в Австралию. Здесь он скитается из города в город, словно кочевник, и, чтобы кое-как прожить, работает кем придется: комиком в варьете, садовником, детским тренером по футболу. В Австралии мало жителей и потому велик спрос на рабочие руки. В Италии он звался Клаудио Бомбонато, теперь же изменил имя на Клаус Бомбойек. Это тоже можно сделать в Австралии за несколько долларов. Клаус — "романтик" без царя в голове, без какой бы то ни было цели в жизни. Его длинные ноги с готовностью шагают в любую сторону, куда поведет их любопытство хозяина. Он обожает бродить по земле, как паломник, спать прямо под звездным небом, настроив все свои чувства на восприятие Вселенной; он любит смотреть, слушать, постигать. Именно с такими "паломническими" настроениями мы спешим вступить в мир аборигенов.

Кстати, в Дарвине достаточно "цивилизованных" аборигенов. Они посиживают на камушках возле дверей какой-нибудь пивной. Я подошел поближе, чтобы сфотографировать их, но меня с угрозами отогнали — пьяные. Для этих несчастных, мужчин и женщин, лишенных традиционного наследия своей культуры, как и вообще для многих людей, утративших цель и смысл существования, алкоголь служит наркотиком, дающим обманчивую иллюзию жизни. Алкоголь — яд, который наша "цивилизация" дотащила даже сюда, до них, — вызывает сомнительную радость, очень скоро сменяющуюся опустошенностью, озлоблением, разложением.

Покидаем влажный город Дарвин на южноэкваториальном побережье и едем в Алис-Спрингс. 1600 километров прямой ровной дороги увлекают меня в центр Австралии. За время пути начинаю понимать, сколь Австралия велика и пустынна. Множество попугаев и прочих птиц, кенгуру, змеи; редкие, выжженные солнцем поселения; кое-где зеленые растения, политые водой, которую выкачивают из-под земли ветряными насосами.

Двигаясь по этой бесконечной равнине, воздаю должное альпинизму. Гора представляет собой вполне определенную видимую цель; вершина горы — главная точка отсчета, за которой твой путь вверх прекращается. Гора — идеальный пункт, откуда можно обозреть широкое земное пространство. А в безбрежной пустыне нет никакого целевого рубежа, разве только недостижимый горизонт. Здесь в огромном, вечно однообразном пространстве человек абсолютно не ощущает своего движения и теряется настолько, что начинает чувствовать себя бессильным.

Мне объяснили, что в пустыне смерть воспринимается как естественное явление. Мертвых подвешивают к деревьям или оставляют на съедение динго, опасным диким собакам. Когда иссякает вода в колодце, а следующий источник слишком далеко, глава семьи с согласия остальных ее членов может принять решение умертвить тех, кто больше не в силах самостоятельно передвигаться. Так живут и умирают пинтуби, последние аборигены пустыни, к которым я направляюсь в Папунию из Алис-Спрингс.

Все вокруг покрыто золотом солнца. Теперь и дорога, по которой мы едем, пролегает по красной земле. Красными становимся и мы и наш багаж. Повсюду валяются трупы погибших от засухи кенгуру (на одного из них наезжает колесо нашего "лендровера"), поодаль два разлагающихся верблюда. Проползла крупная змея, мелькнула игуана — доисторическое животное с длинным раздвоенным языком, которым она то и дело "стреляет" изо рта, где он свернут рулетом. Говорят, этот загадочный зверь празднует брачное соединение в каком-то диком танце.

В резервациях Папунии проживает около 900 аборигенов. Чем они занимаются? Большинство приучается к цивилизованной жизни в обычных домах (что для аборигена чрезвычайно трудно, поскольку он привык спать под открытым небом), обучается возделыванию земли, скотоводству. Иными словами, резко переходят от кочевой жизни к оседлой.

В Папунии шесть племен: ваилбри, луритья, аранда, арунта, амнитьяра и, наконец, недавно присоединившиеся к ним пинтуби, живущее пока что за пределами поселения.

7 часов вечера, но уже полная темнота. Собравшись вокруг костра, мы жарим на огне подстреленную сегодня крупную утку. Неожиданно из лагеря аборигенов доносится нечто вроде пения или стона. Кто-то говорит, что там оплакивают мертвеца. Намереваюсь пойти посмотреть, но меня удерживают, поскольку это якобы опасно.

Всю ночь десятки собак пинтуби шарят по нашему лагерю в поисках пищи. В конце концов им удается сбить крышку с кастрюли и опустошить ее.

На рассвете я все же отправляюсь в лагерь пинтуби. Достаточно холодно. Под листвой деревьев, возле еще тлеющих костров спят вместе с многочисленными собаками обнаженные аборигены, ожидая, когда воздух прогреется солнцем. Голова какого-то старика покоится на теле собаки, которая всю ночь служила ему подушкой. Первыми нас замечают дети. Грязные, облепленные мухами, они выбегают нам навстречу.

Никогда не забуду чувства, которое я испытал, впервые увидев пинтуби. В отличие от других "примитивных" народов, они держат себя по отношению ко мне несколько отстраненно. Ничто из принадлежащих мне вещей — автомобиль, фотоаппараты, одежда — не вызывает у них любопытства. Мои богатства их не привлекают. Под их взглядами я чувствую себя мальчиком, играющим во что-то и не подозревающим, сколько событий и впечатлений уготовано ему жизнью. Неужели этим людям ведомы более реальные и существенные ценности, чем наши? Вероятно, их приближенная к природе, созерцательная жизнь обострила в них понимание некоторых "загадок". Иначе как бы они могли воспринимать все происходящее в этом мире без тени отчаяния? Ведь их в полном смысле слова трагическая жизнь висит на волоске...

Дети грязны с ног до головы. Их моют только дожди, бывающие здесь не так уж часто. Их покрывает пыль родной земли, которая для них все: и постель и трапезная. Как земля усеяна пучками золотистой, выжженной солнцем травы, так и детские головки покрыты шапками выгоревших светлых волос. Таких же светлых, как и у моих детей.

Брак у пинтуби совершается не по любви и не по физическому влечению. О том, что такое красота и любовь в нашем понимании, здесь не слыхали. Существует лишь семейная солидарность в борьбе за существование. Девушку могут обещать мужчине еще до ее рождения. Женщина рассматривается как реальное достояние, "капитал", регулирующий, балансирующий и сохраняющий связь племени с природой; "капитал", который связывает и роднит мужчин друг с другом, объединяя их в этом загадочном мире, где необходимо продолжать род.

Время измеряется не днями, месяцами и годами, а различными стадиями жизни. Мальчиков, вышедших из детского возраста и вступивших в период созревания, отнимают от матерей и отстраняют от коллективной жизни для "посвящения" посредством разнообразных, нередко жестоких процедур (обрезание, удаление зуба, нанесение на торс и руки глубокой татуировки). Во время этих болезненных церемоний (сопровождающихся долгими и мучительными воздержаниями от пищи для привития юному члену племени чувства дисциплины и самоконтроля) молодой человек, словно перед сдачей экзамена на зрелость, перенимает у старейшин тайны родовой мифологии.

Они говорили: "Белые пришли издалека, чтобы услышать наше пение. Мы будем петь для них песни вплоть до захода солнца. Доставим им удовольствие".

И на заходе солнца я оказался свидетелем "корробори".

"Корробори" — это одновременно и танец, и музыка, и пение, и священная церемония. Музыку сопровождает танец, изображающий сцены из повседневной жизни, охоты либо передающий содержание легенд. Многие "корробори" и по сей день сохраняются в тайне от белых и исполняются лишь в определенные периоды на особых священных участках земли. Их тайна ревностно охраняется старейшинами племени. Рассказывают, что одного молодого пинтуби убили за то, что он поведал какие-то подробности белому ученому. Поэтому многие обычаи и ритуалы пинтуби обречены на вымирание вместе с их цивилизацией.

Перед началом "корробори" мужчины и женщины раскрашивают свои тела разноцветными пятнами и полосами. Наиболее характерный музыкальный инструмент — "диджериду": длинный полый ствол дерева, в который музыкант дует, как в рог, извлекая глубокий, глухой звук, производящий большое впечатление. Другой музыкант при помощи пары чурок создает ритм. Сидящие вокруг женщины в такт музыке хлопают себя ладонями по сомкнутым бедрам. Дети с восторгом следят за танцем или носятся вокруг танцующих, поджигая кучи хвороста.

Прошу моего гида, одного из "прирученных дикарей", перевести мне содержание песнопений. Вот что они поют: "Оглянись, отец, — умоляет сын, подползая к старику на коленях. — Я твой сын. Прости меня за непослушание и не отворачивайся от меня"; "Поднимается мужчина на высокую гору, а там — мед, гора ему говорит: "Здесь много меда. Съешь его весь и останься со мной"; но женщины говорят мужчине: "Возьми весь мед и вместе с ним возвращайся домой."; "Каньептар — песчаный берег моря. Громы и молнии испугали детей. Тогда все мужчины собрались вместе и запели, чтобы почувствовать свое единство".

Разделенные на семейные ячейки, аборигены в поисках пищи на земле и на растениях преодолевают ежедневно десятки километров. Но земля пустынна. Есть нечего, не хватает воды. Они питаются кореньями, червями, змеями, мышами. Необходимость поиска пищи обостряет в них наблюдательность. Любой след, малейшее пятнышко на песке служат им указующей строкой, в которой они прочитывают, какая будет погода, есть ли поблизости вода, прошел ли тут зверь или человек.

Даже полиция белых австралийцев пользуется "блэк трэкерс" — "черными сыщиками", то есть аборигенами, для розыска скрывающихся преступников, а также путников, заблудившихся в пустыне. Способность аборигенов ориентироваться на местности — "лучше всякого компаса", так сказал мне один полицейский.

Вместе с несколькими пинтуби я отправлюсь на поиски пищи.

Идем к западу. Меня немилосердно жжет солнце. Пока мы ничего не обнаружили — ни одного кенгуру, ни одной змеи. И все же пинтуби не теряют терпения. Думается, умение терпеть — их главная отличительная особенность. Далеко обходят они какой-то заброшенный оазис: здесь смерть унесла одну из их невест.

Наконец они останавливаются и раскапывают песок, пользуясь лишь деревянными орудиями. Вытаскивают из норы несколько мышей — прекрасный ужин. Один из аборигенов несет с собой постоянно тлеющую головешку, чтобы в любой момомент разжечь огонь.

Неожиданно кто-то из них замечает какой-то особый куст. Все подбегают к кусту, принимаются с энтузиазмом копать, вырывают из земли корни и вытаскивают из-под них белых жирных червей, которых немедленно принимаются с наслаждением сосать. Черви напоминают шелковые коконы. Мне тоже предлагают одного, но я не настолько голоден, чтобы разделить с ними удовольствие. Покрытый чешуей цивилизации, я гляжу, как они это делают, и завидую их здоровому аппетиту.

Вечером мы возвращаемся в лагерь. Встречаю там женщин и малышей, которых уже видел утром, когда те с деревянными мисками выходили собирать семена сухой травы. Сейчас они заняты выпечкой хлеба. Раздробив семена двумя камнями, женщины кладут на тлеющие угли костра мышей, а вместе с ними и тесто, сделанное без всяких дрожжей, без соли; тесто не имеет никакого вкуса, оно пахнет золой и песком, благодаря которым в организм пинтуби попадают и минералы. Я же, укрывшись в своей палатке, питаюсь совершенно другими продуктами: консервированными, стерилизованными, вкусными. Но если бы я родился и вырос среди этих людей и был бы одним из них, то преспокойно жевал бы червей, змей, коренья, отдающий золой хлеб из семян и получил бы тот же результат — не умер бы с голоду.

После многодневных исканий я нашел бумеранг. Выхожу на охоту вместе с пинтуби, которые шагают медленно, неторопливо, и разглядываю их оружие: копья и разнообразные бумеранги. Посчастливится ли мне увидеть их в действии?

Прошагав полдня и порядком измучившись, наконец-то своими собственными глазами наблюдаю, как пользуются бумерангом в действительности. У себя дома в Италии я, помнится, невесть что воображал об этом оружии. Постигло ли меня разочарование? В какой-то мере да. Мне демонстрируют разнообразные типы бумерангов, но среди них только один, улетая, возвращается: легкий, словно игрушка, он годится, вероятно, лишь для охоты на птиц. Его запускают; бумеранг описывает круг в сотню метров и падает у ног метнувшего его охотника. Прочие бумеранги имеют более внушительный вид. Они тяжелее и острее. Ими пользуются для охоты на крупных животных. Благодаря своей форме дуги они стремительно вращаются в полете и набирают такую скорость, что могут снести голову человеку или же срезать на приличном расстоянии достаточно большое растение. С аэродинамической точки зрения бумеранг представляет собой совершенное оружие. Эти люди интуитивно пришли к результату, для достижения которого другим потребовались бы годы расчетов и исследований.

Мое путешествие по Австралии завершается возле Айерз-Рок, высящегося, словно монумент, посреди белесой пустыни Центральной Австралии. Это — наиболее странное геологическое образование континента: красная, обточенная ветром скала, которая под воздействием солнечных лучей то и дело меняет свою окраску. Ни один экспонат мира не продемонстрирует вам с такой достоверностью и в таком обнаженном виде историю Земли. Пещеры этой скалы, ее морщины наглядно свидетельствуют о течении времени.

Сегодня скала носит имя ее белого первооткрывателя, но для аборигенов она по-прежнему остается Уруру, что означает "храм". Я ходил вокруг нее и забирался в пещеры, где аборигены устраивали свои ритуалы. В каждой — алтарь. Есть пещера плодородия, пещера посвящения, пещера созерцания — с простыми, но выразительными наскальными рисунками.

По отвесным красным стенам поднимаюсь на Айерз-Рок. Добравшись до вершины, сажусь поглядеть на пустыню, которая теряется за горизонтом.

Вместе с сотнями окружающих меня туристов ожидаю заката. Мы приехали сюда полюбоваться Айерз-Рок — уже не храмом, а памятником природы, который охраняется законом о национальных парках и за посещение которого нужно платить деньги.

И вдруг все замолкают: Айерз-Рок, Уруру, будто огнем освещенная последними лучами солнца, превращается в то самое Нечто, становится той самой Силой, которой обладает лишь природа и перед лицом которой всякий человек подобен другому во всем, как и в смерти.

В этот самый момент я ощущаю, как наполняется и делается осязаемым "пространство времени", связав меня со всеми людьми, ушедшими и нынешними. Я — счастливый человек. Людям, сгрудившимся в городах, не хватает таких мгновений, ибо только они, думаю, в состоянии помочь нам распознать друг друга.

В церкви моего городка, в той ее части, что предназначена для мужчин, есть большая фреска. На ней изображено мученичество моего земляка, священника Джованни Мадзуккони, которого в 1855 году зарубили топором "дикари" Новой Гвинеи. Фреска рисует весьма драматичную картину: несчастный миссионер с бледным, исхудавшим лицом (он возведен в ранг святых за одно то, что явился в плен безоружным) окружен толпой темнокожих со зверскими лицами и страшными мускулистыми телами, заносящих над ним свои топоры.

Сколько часов простоял я в церкви, отвлекшись от службы, очарованный этим изображением! Детская фантазия немедленно делала меня участником всего происходящего на картине, и я, как настоящий герой, спасал падре Джованни от этих страшных рож, убеждая "дикарей" не убивать его. "Убейте лучше меня, тем более что я все равно убегу от вас! Неужели вы не видите, какое святое лицо у этого доброго человека?" Всякий раз меня неизменно драли за уши, возвращая к мессе.

Эта фреска и породила во мне желание ближе познакомиться с Новой Гвинеей.

На реактивном самолете летим из Сиднея в Порт-Морсби, столицу земли Папуа в Новой Гвинее, чтобы отсюда на стареньком "Дугласе" вылететь затем в глубь территории. Вокруг нас и под нами (вместе со мной по-прежнему Адальберто) покрытая сплошными холмами местность. Летим среди тумана и облаков. Чтобы не сбиться с курса, самолет идет прямо над долиной, едва не задевая за лесистые горы, превышающие 4000 метров.

После нескольких заходов "Дугласу" удается наконец отыскать прогалину в облаках и приземлиться в Гороке, расположенном на высоте 2000 метров над уровнем моря. Здесь я арендую другой, небольшой самолет, чтобы лететь в горы Чимбу, где ждет меня один итальянский миссионер, мой гид на Чимбу. После захватывающего дух полета над долинами, склоны которых круто нависли над лентами рек, среди плотных экваториальных облаков мы приземляемся в Эйр-Стрип, в аэропорту Онколаи.

Мы находимся на высоте свыше 2000 метров. Свежий воздух пронизан жгучими лучами солнца. Все покрыто зеленым ковром растительности, повсюду цветы. Наш маленький самолет улетает, и мы

остаемся одни. Во всяком случае, других белых здесь не видно. Несколько часов ожидаем прибытия итальянского миссионера. Тем временем вокруг нас, сделавшихся объектом повышенного внимания, собираются люди чимбу. Они трогают мои светлые гладкие волосы, так непохожие на их — черные и курчавые. Один из чимбу перекрасился в блондина и распрямил волосы, чтобы выглядеть как белый. Кто-то надел галстук прямо на голое тело, без всякой рубашки, как отличительный признак культурного человека.

У каждого мужчины за поясом топорик, и выглядят они точно так же, как на фреске в моей церкви в Лекко, — отнюдь не миролюбиво. Они пытливо разглядывают нас, силясь узнать наши намерения. Такие моменты наиболее благоприятны для установления отношений. С помощью языка это сделать невозможно, зато мои "невооруженные" глаза явно говорят, что перед ними друг. Мне приходилось сталкиваться с многими "примитивными" воинственными народностями, и я убедился, что не существует человека (за исключением, наверное, сумасшедших), который, глядя в глаза другому, не разгадал бы его намерений. То есть чем народ проще, тем более он доверяет этому средству и тем лучше знает, что глаза суть зеркало совести.

В такие поездки я никогда не беру оружия, потому что стремлюсь узнать тех, с кем придется общаться, с лучшей стороны. Но и себя показать я должен тоже с лучшей стороны. Только тогда можно увидеть, что и "дикари" умеют любить друг друга, любят своих детей, свои традиции, плачут, смеются, надеются. И "дикими" такие народности чаще всего считают по той простой причине, что они изо всех сил ограждают себя от губительного для них нашествия "цивилизации", защищаясь при этом по старинке — стрелами вместо автоматического оружия.

Ко мне подходит один из чимбу благочестивого вида и, приняв меня за священника-миссионера, приветствует по-английски: "День добрый, отец!" Впрочем, я ведь и на самом деле отец: у меня как-никак пятеро детей.

Смеркается. Видимо, придется просить у чимбу приюта — я уже успел кое с кем из них подружиться. Но тут приезжает падре Эннио Мантовани — миссионер из религиозной организации "Вербо Дивино", красивый светловолосый мужчина лет тридцати пяти, крепкий, умный. Родом он из Рива дель Гарда в Италии, в Новой Гвинее живет уже шесть лет, владеет языком чимбу.

Мы грузим вещи на вездеход — голубую "Тойоту", недавно полученную священником в подарок из Италии, и по узкой дороге, проложенной на крутых горных склонах среди зеленых лесов, спешим, пока не стемнело, в католическую миссию. На дороге нас то и дело подстерегают опасности. Кажется порой, что колеса машины вот-вот сорвутся в пропасть. Здесь ежедневно идут дожди и грязь превращается в мыло. Кое-где подъем настолько крут, что приходится останавливаться и надевать цепи на все четыре колеса.

Мужчины из племени чимбу имеют по нескольку жен. У "большого человека" их может быть пять, шесть, даже семь. Жена означает богатство: она возделывает поле и рожает сыновей — будущие рабочие руки клана, а также дочерей — "обменный фонд" для сыновей других кланов, которые, чтобы заполучить жену, не поскупятся на свиней, перья райских птиц и прочий ценный товар. Кроме того, брак ведет к умножению родственных связей.

Сын принадлежит носителю жизни — отцу. Женщина принимает от мужчины послание жизни и приносит плод. Однако из этого вовсе не следует, что женщина находится в унизительной зависимости от мужчины. Существование чимбу построено на реальных ценностях (зачастую определяемых нами как "простейшие"), и все у них, действительно, просто и естественно.

Главная роль отведена здесь женщине. Она с любовью воспитывает своих детей, тогда как отец их — скорее партнер по продолжению рода, чем муж в нашем понимании. Уверенно и "без глупостей" женщины направляют всю жизнь клана, тогда как мужчины сплошь и рядом тратят время на бесконечные пересуды и вооруженные стычки.

Я узнаю, что в одной из женских хижин как раз в эти дни проходит обряд "посвящения". Одна из девочек стала взрослой. Еще вчера она росла привольно, не зная забот. Теперь ее держат взаперти, старшие женщины клана по очереди обучают женским секретам и обязанностям. Девушке не дают ни есть, ни пить, а если она попросит воды или картошки, напоминают, что беззаботная жизнь, когда от нее не требовалось беспрекословного подчинения, минула. По окончании долгих испытаний девушка приступает к исполнению своих обязанностей: готовит пищу, возделывает огород, занимается детьми клана. Перед замужеством женщины из клана жениха подвергают ее еще одному испытанию: переселяют в свой клан и там поручают ей свинью и огород. От того, как она ухаживает за свиньей и возделывает огород, зависит отношение к ней.

Свинья у чимбу — символ ценности, деньги, капитал, сбережения. Многочисленные свиные челюсти костным ожерельем украшают частокол вокруг деревни каждого клана, свидетельствуя о достатке ее обитателей. Свинья — ценнейший "обменный товар". Человек откармливает свинью не столько ради своего пропитания, сколько для обмена с прочими кланами, создавая таким образом отношения взаимной выгоды или просто симпатии. Свинью закалывают или, лучше сказать, приносят в жертву лишь в связи с торжественными событиями: по случаю рождения ребенка, посвящения, свадьбы, смерти. Убитую свинью, естественно, съедают, что составляет дополнительный аспект ее ценности. Кроме того, поджаренное на костре свиное мясо обладает магической способностью вселять в души людей стремление к миру.

"Именно в этих краях, — рассказывает падре Мантовани, — снимался фильм "Проклятая жизнь", где есть такие кадры: женщина кормит грудью одновременно ребенка и поросенка. Но это неправда. Подобного обычая здесь не существует. Деятели от кино сознательно исказили действительность, чтобы придать картине сенсационность. Над несчастной женщиной, которую киношники заставили это сделать, так насмехался потом весь ее клан, что бедняга чуть не наложила на себя руки".

Кстати, о сенсационном. Я спросил у падре Мантовани, что ему известно о наводящих ужас знаменитых "головорезах" Новой Гвинеи. Тот ответил, что если здесь и режут головы, то лишь в наказание за определенные преступления. Так, недавно одна девушка отрезала голову юноше, поскольку сочла, что тот ее оскорбил.

Прошу рассказать мне о "Карго-культе", то есть культе самолета, и падре Мантовани объясняет: во время последней войны на побережье Новой Гвинеи приземлялись военные грузовые самолеты со всевозможным добром, которое белые люди или желтые, из Японии, бесплатно раздавали аборигенам, чтобы держать их в повиновении. Аборигены же, простой и практичный народ, стали чуть ли не поклоняться этим большим птицам, спускавшимся на их землю и приносившим с собой "манну небесную".

Я тоже раздаю бесконечные подарки, чтобы заручиться дружбой аборигенов, и, видимо, есть риск, что вскоре здесь, на тропинках с моими следами, возникнет какой-нибудь особый "Маури-культ".

Раз в четыре года, то есть по истечении срока, необходимого для выращивания нового поколения свиней, все кланы чимбу собираются на великий праздник "канта-канта", который подчас длится до двух месяцев и в течение которого закалывают тысячи свиней. Именно во время "канта-канта" происходит посвящение юношей.

Это впечатляющий обряд. Юноша обходит одну за другой хижины, где живут девушки, распевая песнь любви, до тех пор, пока какая-нибудь из них не ответит ему. После того как девушка позволила выбрать себя, молодой человек просит у своего отца разрешения переговорить с ее отцом. Если двум кланам не удается достичь договоренности, юноше приходится искать другую невесту. Если же договоренность достигнута, то клан жениха обязан заплатить крупный выкуп клану невесты. Выкуп свидетельствует об уважении к женщине и о ее важной роли. Клан, теряющий девушку, получает взамен богатство, стоимость которого соответствует восьмистам рабочим дням, что у чимбу выражается в большом количестве перьев райских птиц, ракушек, топоров, а с недавнего времени — и в австралийских долларах.

Во время "канта-канта" мужчины и женщины танцуют и поют. Вот слова их песен: "У Буне, Дигелане, Кавалинга (названия лесных деревьев) множество цветов; прилетают птицы и садятся на их ветви"; "Капул (так называется какой-то зверек) живет на высоких-высоких деревьях, приходит охотник с луком и убивает его". Каждый куплет повторяется и повторяется в неистовом сопровождении барабанов, пока участники праздника не впадают в экстаз, уронив головы на грудь.

Завтра я покину деревню Иобаи, чтобы совершить восхождение на Монт-Вильгельм, самую высокую вершину восточной части Новой Гвинеи. Всю ночь не смолкают "небари" — духовые музыкальные инструменты из бамбуковых стволов. Они воспроизводят голоса женщины и мужчины, уже переселившихся в мир иной и возвещающих оттуда о начале "большого канта-канта". У чимбу не существует таких абстрактных понятий, как красота, величие, неизмеримость, истина, добро, зло. Здесь все имеет конкретное реальное выражение. Вот почему я слышу от падре Мантовани не обычные слова "желаю мира на земле всем людям доброй воли", а "канта-канта всем людям, которые трудятся".

Странно. Пока я находился у себя в Лекко, Монт-Вильгельм представлялся мне фантастической труднодоступной вершиной, покрытой густым лесом, где кишат змеи и головорезы. Теперь же, с удовольствием преодолевая трудности восхождения, я не вижу в ней ничего особенного. Тем не менее продолжаю подниматься, поскольку вся прелесть подобных восхождений именно в радости преодоления препятствий на пути к тому, что не имеет собственной ценности, или, лучше сказать, имеет ценность, которую не видишь, но ощущаешь как надежду.

После шестичасового безостановочного пути по колено в грязи достигаем высоты 3900 метров и останавливаемся на берегу восхитительного озера ледникового происхождения. И поскольку мы все-таки на экваторе, растительность здесь такая же пышная, как и внизу. Пошел дождь, сразу стало холодно. Ночуем в соломенной хижине. Обнаженные носильщики чимбу разжигают костер и укладываются вокруг него, словно в обнимку с огнем.

В пять часов утра вместе с падре Мантовани и Адальберте в сопровождении четырех носильщиков приступаем к заключительной части восхождения. Идем вдоль берега озера под названием "Мать" и поднимаемся до другого озера, именуемого "Отец".

Вблизи вершины обнаруживаем обломки крупного самолета. Перед последним участком носильщики чимбу останавливаются. Они отказываются продолжать путь, ссылаясь на то, что дальше идти незачем, там, мол, одни камни и нет никакой пищи. Мы же доходим до самой вершины, чтобы водрузить на ней флаг нашего клуба "Пауки из Лекко". И если бы у меня не было с собой такого флага, я бы собственноручно смастерил его из куска тряпки. Иначе и сам бы не пошел дальше. Наш клубный флаг всегда со мной, потому что в минуты, когда кажется, что нет больше сил, он помогает мне упорно идти вперед.

Вот и эта вершина, пятитысячник из цепи Бисмарк-Рейндж, позади.

Я побывал на многих крупнейших вершинах всех континентов и продолжаю совершать восхождения, потому что в них моя судьба. Я сам себе представляюсь ослом, которому привязали перед глазами морковку, и он шагает и шагает, надеясь все же добраться до любимого лакомства. Однако теперь пора домой. И я счастлив, что побывал здесь, наверху, что приложил немало усилий, что весь промок и испачкался.

Счастлив, словно мальчишка, сумевший-таки извозиться по уши в грязи.

Антарктида

Перед вами хроника первой итальянской экспедиции в Антарктиду. Мне, альпинисту, было поручено рассказать обо всем, что произошло с шестеркой наших полярников. Ни разу до сих пор итальянская исследовательская экспедиция не ступала на лед Антарктиды. Подобную вылазку пытались организовать многие, но из-за чрезмерного расхода средств и усилий были вынуждены отказываться. Мне повезло более других.

Во время предыдущей поездки в Антарктиду я встречался с сэром Эдмундом Хиллари, альпинистом, поднимавшимся на Эверест, и добился от новозеландского правительства официального приглашения итальянской научно-альпинистской экспедиции на ледовый материк. В Италии приглашение было немедленно принято Итальянским Альпийским клубом. Эта богатая традициями организация, чьи люди бывали на всех прочих континентах, сочла за честь организовать экспедицию в ту единственную землю, куда еще не ступала ни одна итальянская группа.

С помощью альпинистской и научной комиссий ИАК отобрал трех альпинистов и трех ученых (нелегкая задача, если учесть, что ИАК насчитывает более ста тысяч членов), и всего за два месяца экспедиция была полностью экипирована. Транспорт и продовольствие, предоставленные нам новозеландским правительством при посредстве господина Боба Томпсона, руководителя новозеландского "Антарктического департамента", ожидали нас на месте.

В экспедицию входили ученые: профессор Альдо Сегре из Института геологии, палеонтологии и физической географии Мессинского университета; доктор Марчелло Мандзони, геолог из Болонского университета; доктор Карло Стоккино из Гидрографического института морского флота и Института атмосферной физики при Национальном совете исследований; среди альпинистов были Алессио Олльер, проводник с Курмайора, представлявший Западные Альпы; знаменитый Иньяцио Пиусси, фриуланец, — от Восточных Альп; наконец, ваш покорный слуга — от Центральных Альп.

Первая группа выезжает из Италии 7 ноября. Вместе со мной едут альпинисты Пиусси и Олльер, а также геолог Мандзони. Сначала наш путь лежит в Новую Зеландию, после чего 17 ноября мы приземляемся, если можно так выразиться, на ледовый покров моря Росса. На протяжении нескольких дней периода акклиматизации мы занимаемся строительством саней, которые послужат для исследовательсских работ.

23 ноября — первая вылазка. Пиусси и Мандзони летят на вертолете к станции Ванда, где помогут новозеландцам в строительстве новой базы, а также предпримут ряд исследований и восхождений в районе Сухих долин.

12 декабря наступает очередь моя и Олльера. Мы добираемся самолетом до Скелтон-Глейсер ив высоте 2000 метров. Нам предстоит стать проводниками четырех новозеландских геологов в долгой геологической экспедиции по горному массиву Бумеранг-Рейндж, которая продлится до 8 января. За этот период мы преодолеем по леднику 600 километров, частично на гусеничных средствах, частично пешком, и совершим восхождения на четыре сложные вершины. Тем временем радио приносит сообщение о том, что геолог Мандзони вместе с Иньяцио Пиусси великолепно потрудились: за двадцать дней они проделали долгий путь, поднялись на шесть нетронутых вершин и обнаружили останки ископаемого леса.

17 января на базе Скотта появляются профессор Сегре и доктор Стоккино, которые преодолели путь от Новой Зеландии до Антарктиды по морю, проведя при этом ряд значительных океанографических и метеорологических исследований. Научные участники экспедиции документально оформляют свое прибытие в различных лабораториях базы Скотта, а также соседней американской базы Мак-Мердо.

После исследовательских работ на льдах моря Росса 23 января все возвращаются на базу. Экспедиция окончена.

Наше пребывание на антарктическом континенте длилось 72 дня.

Одним из первых дел, которым мы занялись сразу же по прибытии на базу Скотта, в период акклиматизации, было участие в переписи пингвинов, которой уже давно занималась группа новозеландских специалистов. Было интересно изучать поведение этих тварей, некогда считавшихся птицами, а ныне определяемых как "почти рыбы".

Мы застаем пингвинов в чрезвычайно важный для них период гнездования. И хотя пингвин вполне приспособился к жизни в воде (даже глаза его по некоторым характеристикам схожи с рыбьими), он устраивает гнезда далеко от воды, а к морю направляется лишь подкормиться, преодолевая при этом внушительные расстояния со скоростью, достигающей нередко 15 километров в час!

Очень интересно поведение пингвина в стае, а также ритуал ухаживания за самкой. Пингвин объявляет о своих намерениях, возлагая камень к лапам своей подруги. Если просьба отклоняется, самка осыпает претендента оглушительной руганью, правда, только для вида. В большинстве случаев пингвинихи сменяют гнев на милость. Пары очень устойчивы и за редким исключением сохраняют верность и привязанность друг к другу на протяжении всей пингвиньей жизни.

Снеся яйцо, самка месяца на два удаляется в море, а высиживает яйцо самец. Гнездо устроено из камней, собранных поблизости или же "уворованных" из чужих гнезд. Пингвиненок греется, сидя на лапах у взрослых и прижимаясь к их горячему животу — настоящему радиатору отопления. Таким "отопительным" свойством взрослые пингвины обладают благодаря чрезвычайно богатой кровеносными сосудами мышечной ткани области живота; обогреванием младенца занимаются поочередно оба родителя.

В освоенных человеком районах Антарктиды у пингвинов выявлены некоторые типичные "болезни прогресса": нервное истощение как результат необычных шумов, учащенное сердцебиение, бронхиальные и легочные расстройства, вызванные грибками и спорами. Во многих снесенных пингвинами яйцах обнаружены следы ДДТ.

Надо же, вспоминая о последних днях наших антарктических приключений, я вижу себя словно выбирающимся наверх из глубокого темного колодца. Хорошо помню, что мне казалось тогда, будто лед понемногу начинает проникать в кровь и вот-вот расплющит сердце, остановит мысли и привычные чувства. Целый месяц я боролся с белым ледяным чудовищем. Гордился, что изо всех сил сопротивляюсь ему, и от этой гордости становилось теплее. Однако в последние дни стало казаться, что чудовище все-таки поглотит меня. Подобное ощущение трудно объяснить. Не лицо мое, не руки и не ноги превращались в лед, а что-то гораздо более глубинное, сокровенное.

Даже образы жены и детей начали понемногу ускользать, как груз, до сих пор бесполезно давивший мне на плечи. В этом бесконечном пространстве мой мир все более сужался, оставляя место лишь для собственных переживаний и холода. Оставались только я сам и моя отчаянная жажда жизни. Время потекло обратно; я мчался вспять сквозь века и тысячелетия, превращаясь в первобытного человека. Говорят, можно приспособиться к любым условиям жизни. Эту истину я проверил на себе. Она, безусловно, удивительна, но вместе с тем и трагична, ибо при определенных обстоятельствах человек рискует ввергнуть себя в черную пучину времени и обнаружить в себе едва прикрытые животные инстинкты.

Мы поднимались на вершины, где до нас никто не бывал. Мы отправлялись туда, чтобы приподнять ледовое покрывало Антарктиды и поглядеть, что под ним скрывается. Лично я невольно совершил разведывательную экспедицию в самого себя, экспедицию, о которой трудно было предположить заранее. Мой путь лежал через различные испытания. Оказалось, например, что я остро нуждаюсь в присутствии других людей, в дружбе.

Помню первые антарктические вечера, когда в палатке, совершенно разбитый усталостью, я стягивал с себя оленьи унты и лез в пуховый спальный мешок. Спальник был старый, потрепанный. До меня в нем перебывало неведомо сколько народа. Вместе со мной в палатке жил Алессио Олльер. Я был счастлив, что делю палатку с настоящим другом, и как-то без обиняков сказал ему об этом. "А знаешь, — ответил он, — я написал домой и друзьям, что ты стал для меня как брат". Мы буквально расплакались от обоюдного изумления. В Италии, да и в любой части света, нам хватило бы стыда скрыть свои чувства. Но здесь мы обнаружили, что расплакаться означает порой то же самое, что проглотить целебное снадобье.

Одиночество легко могло бы толкнуть нас на путь сумасшедшего отречения от остального мира. Даже при передвижении в безграничных снежных пространствах нас не оставляло ощущение полной физической неподвижности. Казалось, мы прикованы к некоей точке пространства. Двигались только стрелки часов. Нами же постепенно овладевало оцепенение; хотелось лечь и уснуть.

Даже в светлые ночи, когда на небе сияло солнце, бессмысленное желание погрузиться в "ничто" расставляло на нашем пути коварные ловушки. Видимо, легче было смириться и умереть, чем упрямо цепляться за жизнь. Смерть сулила освобождение от отчаянного холода, от невыносимого напряжения. Одиночество вполне могло сказать свое роковое слово. Необходимо было время от времени обмениваться с кем-то подбадривающими словами, заставлять себя идти вперед, двигаться, непрестанно будоражить рассудок. И мы в ярости щипали и терли себя, чтобы каждый мускул помнил о своей обязанности жить.

Мы давние друзья, но сегодня впервые оказались вместе на стене. Отпраздновали это событие долгими объятиями. Впрочем, сказать по правде, не только полное согласие помогало нам преодолевать трудности, но и небольшие ссоры. Так, я нередко нападал на руководителя новозеландских геологов Петера Вебба, который, воспаряя в высоты своей замечательной науки, всюду опаздывал. На самом деле его опоздания трогали меня весьма относительно. Я нападал на него потому, что возможность поругаться оказывалась бесценным выпускным клапаном.

"Мы прилагаем равные усилия во имя наших общих идеалов", — говорили мы с Олльером друг другу. Однако разговор заходил в тупик, когда мы пытались уточнить, какие именно идеалы привели нас сюда. Помню, однажды мы оказались перед крутой базальтовой стеной Аллигейтор-Рейджа. Алессио покачал головой:

"Не кажется ли тебе, что люди и впрямь посходили с ума? Глянь на этих геологов... Они заплатили миллионы ради того, чтобы оказаться тут и искать свои камни. Мы с тобой лазаем вверх и вниз по горам, ежесекундно рискуя жизнью. И все это ради познания чего-то нового, скажем так. Мы, в сущности невежественные люди, стремимся что-то познать. И что же в результате познаем? А то, что мы круглые невежды, и больше ничего".

Впрочем, случалось, мы были не столь пессимистичны. Возвращались в лагерь часов в шесть утра, усталые и голодные. Нас ожидали все неудобства палатки. И все же в душе теплилась искра радости. Мы чувствовали, что можем выстоять. Скажете, этого мало? Да, наверное, у себя в стране, в наших комфортабельных домах это и впрямь покажется малой толикой. Но там, где единственным богатством, имеющим смысл, является жизнь, это было восхитительно!

Я всегда относился к пальто как к нелепой тюрьме для человека. Ну, свитер, ну, пиджак — более чем достаточно для робкого холодка нашей зимы. Однако там, в Антарктиде, негодяй термометр показывал сорок градусов ниже нуля. Прощай всякая бравада! Порой приходилось натягивать на себя целый гардероб. Посудите сами, сколько на мне было вещей, когда я вылезал из палатки: две пары трусов, пара шерстяных брюк, пара стеганых брюк на гусином пуху, еще одни непродуваемые штаны, шерстяной шлем, два капюшона, толстые шерстяные носки, оленьи унты, бахилы, три пары перчаток. В первые дни, в дни, если так можно выразиться, обкатки, мы своими движениями очень напоминали водолазов. Еще бы, нести на себе пятнадцать килограммов одежды, а также рюкзак, ледоруб, шнур и тому подобное...

В палатке мы что-то снимали с себя, но не слишком. А вот с мытьем... Надеюсь, вы не подумали, что у нас там была ванная. Понятие жидкости вообще не вяжется с Антарктидой: простая капля воды мгновенно превращается в лед, в камень. Мазались мы специальными кремами от холода, тем и обходились. Мытье явно было излишней роскошью. Вот почистить зубы мы бы не отказались, но в тюбик с зубной пастой, казалось, кто-то засунул кусок мрамора.

Палатку приходилось ставить на живом льду, фантастическом, лазурном, словно небо или море близ Капри, таком старом и сухом, что он не таял даже при контакте с огнем, а трещал и как-то жарился, будто вот-вот загорится.

Ну а снаружи? "Блиццард", ужасный ветер, дующий с мирового ледника, был настоящей пыткой. Он мучил нас, рвал ноздри, отбивал всякое желание дышать. Стоя к нему лицом, можно было дышать не более нескольких секунд, после чего оставалось только подставить ему спину и бежать, бежать вместе с ним.

Иногда под сводом палатки удавалось сварить тарелку спагетти или развести в кипятке пакетик супа. Это был большой праздник. К рождеству, будто в подарок, выдалось несколько теплых часов, и две бутылки шампанского, которые висели у нас в палатке, словно пара окороков, оттаяли.

Перелистывая свой блокнот, я нахожу лишь единичные записи о каких-то радостях. В основном перечислены невыносимые страдания. Например, строки, датированные 13 декабря, воскрешают в памяти разведывательную вылазку вместе с моим другом Алессио Олльером. Как сейчас помню этот день, давшийся нам ценой нечеловеческих усилий. На полпути мы, обессилев, рухнули на лед. Сводило живот от голода, и съестные припасы в рюкзаке были непреодолимым искушением. Мы вынули сыр, грудинку, варенье. Вынули и положили обратно: все превратилось в ледяные камни. Есть можно было только шоколад.

Холод, голод, напряжение сил; горят воспаленные глаза; белизна слепит так, что в блеске порой не удается различить цвет собственного комбинезона. Глазные капли уподобились зубной пасте, превратившись в мрамор. Уши того и гляди зазвенят, как побрякушки. Светлой ночью пурга без передышки хлещет по палатке, а неизвестно куда двигающийся лед издает зловещий треск, похожий на взрывы.

Если бы психиатры надумали расположить свои кабинеты на краю полярных льдин, то от клиентов не было бы отбою. Судя по всему, у тюленей имеются шизоидные наклонности. Они, видимо, страдают различными комплексами и нервным истощением. Им бы поплавать в море, настоянном на ромашке, дабы успокоиться и прийти в норму. Я не раз видел, как они, вздрогнув, просыпаются на несколько минут и озираются в тревоге, пытаясь распознать опасность. К сожалению, во всем виновата природа, которая повелела им жить бок о бок со зверюгами, предел мечтаний которых — сожрать тюленей. На Севере с ними целый день играют в прятки кровожадные медведи и волки, а на Юге на них охотятся косатки (некоторые называют их "китами-убийцами") и акулы. Вносят свою лепту и люди.

Странные создания, однако, эти тюлени. Ученые сходят с ума, стремясь узнать как можно больше об их жизни. Помню, видел я тюленя, похожего на игольницу, утыканную иголками: один профессор облепил животное со всех сторон огромным количеством электродов, дабы определить характеристики его сердцебиения. Имя профессора — Джерри Коймен, он из Океанографического института Скриппса в Ла Йолле (Калифорния). Помимо электродов он нацепил на тюленя какой-то манометр и нечто вроде капюшона. Манометр показывал глубину, достигаемую животным под водой, а капюшон должен был собрать газы, которые оно выдыхало после погружения.

Тюлени прекрасно существуют под водой в течение пятнадцати и даже двадцати минут. Их легкие обладают потрясающей способностью запасать кислород.

Группа Коймена построила особый деревянный домик над полыньей, из которой тюлень обязательно должен был выглянуть, чтобы запастись кислородом. "Тюлений домик" позволял ученым с наибольшей легкостью провести нужные наблюдения.

Беспокойные и крикливые тюлени Антарктики предпочитают жить колониями. В сезон любви самцы организуют гаремы. При этом они нередко прибегают к силе, угрожая слабым конкурентам расправой, и даже к хитрости. Любопытно наблюдать, как они хлопочут в поисках лучшего места для выкапывания норы. Покончив с этой операцией, самец, гордо выпятив грудь, располагается перед своим шедевром. Вскоре прибегают самки. Однако гаремный обычай имеет и исключения. Нередко можно увидеть счастливую пару, исповедующую моногамию.

Ярко-красный вертолет морского флота США, пролетая над закованным в лед морем Росса, берет курс на ледник, спускающийся с горной цепи западного побережья, затем следует выше и выше вдоль долины, преодолевает перевал. И вот перед нами знаменитые Драй Вэллиз — система сухих долин, которую гляциологи и метеорологи называют эвфемизмом "оазис". Это один из наиболее примечательных районов Антарктиды.

На тех же южных широтах (между 77 и 78 градусами) остальная часть Антарктиды буквально похоронена под многометровым слоем льда (как, например, Земля Королевы Мод или советская станция "Восток"). Здесь же на пространстве диаметром в 80 километров долины свободны от льда. Правда, имеются кое-какие ледники в начале долин, а также ледовые языки по бокам, как это иногда встречается и в наших альпийских долинах (например, в Валь-Вэни). Но в целом лед отсутствует, а на дне долин приютились небольшие озера.

На берег такого озера и садится наш вертолет. Это озеро Варда на дне долины Райта. Два скромных приюта составляют здесь новозеландскую станцию, которая начиная с этого года будет постояннодействующей, то есть оборудованной для зимовки. Мы тоже участвуем в строительных работах: монтируем ветряной генератор энергии, устанавливаем новый барак, перевозим на тракторах горючее. Словом, выполняем все, что требуется, так как никакого обслуживающего персонала здесь нет и все приходится делать самим полярникам.

По мере того как станция обретает форму, у нас появляется свободное время, и можно начинать специализированные наблюдения. Альпинист рассчитывает по карте расстояние, изучает в бинокль стены и ледники, разрабатывает стратегию штурма вершин, а также защиты от ветра, солнца и холода; геолог занимается исторической реконструкцией ландшафта в попытке объяснить причины возникновения этого каменного оазиса (или пустыни?) в окружающих нас бесконечных ледовых пространствах.

Геолог Мандзони вместе с альпинистом Пиусси работали здесь дольше всех. Они предприняли выдающуюся экспедицию на еще не тронутые вершины, замыкающие эту территорию, и поднялись на шесть из них первыми в мире.

Без радио и механических средств наша экспедиция длилась 21 день и позволила двум нашим товарищам добиться большого научного успеха. Речь идет об открытии обширного окаменевшего леса. Это произошло 30 декабря, ближе к полудню. Мандзони и Пиусси находились на маршруте в северном направлении, когда геолог обнаружил два слоя ископаемого угля. Некоторое время спустя Пиусси увидел первый стебель ископаемого растения. Затем окаменевшие остатки растений стали попадаться все чаще, и наконец была обнаружена ровная площадка, где некогда шумел лес.

Предлагаю вашему вниманию несколько заметок из их дневника.

"В Европе скопление подобных камней, безусловно, охранялось бы как заповедник. Из почвы торчат десятки окаменевших пней, а ветви и куски стволов, также окаменевшие, сотнями разбросаны вокруг. Кое-где обломки стволов и стеблей разительно напоминают самые обыкновенные дрова, распиленные человеческой рукой, почерневшие от сырости. На самом деле все это оказалось на поверхности Земли сравнительно недавно вследствие ледовой и ветровой эрозии, а возраст растений исчисляется примерно 300—350 миллионов лет. Такой растительности на Земле больше не существует. Мы берем с собой несколько образцов, весьма сожалея, что не можем вынести отсюда на плечах более крупный, более внушительный материал. Было бы неплохо весь этот район перевезти в какой-нибудь музей и сделать из него экспозицию".

Поднимался ли неандерталец на горные вершины? Одно из двух: да или нет. Как бы там ни было, я, Пиусси и Олльер, альпинисты итальянской антарктической экспедиции, совершили восхождение на десять нетронутых вершин в точно таких же условиях, в каких мог это сделать человек 80 000 лет назад. Антарктида — единственная часть Земли, где сегодня существуют природные условия, имевшиеся в ледниковые периоды четвертичной эры на "ледяных шапках" Северной Европы и Северной Америки. В те времена в Альпах самые высокие вершины всего лишь приподнимались над ледовым покровом, точно так же, как сегодня в Антарктиде и в меньшей степени в Гренландии. Иными словами, сегодня в Антарктиде условия жизни такие же, какие были в Северной и Центральной Европе, когда неандертальский человек населял вместе с медведем и сурком пещеры вдоль наших берегов.

В отношении антарктических восхождений можно сказать, что мы разделили обязанности. Я и Олльер штурмовали и взяли несколько вершин в районе Бумеранг-Рейнджа. Пиусси же вместе с геологом Мандзони штурмовали шесть девственных вершин неподалеку от Сухих долин. Таким образом, итальянская экспедиция завоевала десять вершин, одной из которых Международный Антарктический комитет (в него входят 12 стран, чьи станции работают на континенте) присвоил по просьбе нашей экспедиции имя Итальянского Альпийского клуба. Это первое итальянское название на антарктической карте.

Я позволю себе привести здесь несколько записей из отчета Иньяцио Пиусси. "18—19 декабря.

Восхождение на вершину, которую мне хотелось бы назвать "Италия". С эстетической точки зрения, это самая красивая вершина из всех виденных мною здесь, в Антарктиде. Она почти вся образована из желтых пород (чрезвычайно прочный кварцевый песчаник); однако в последней ее трети и на вершине просматриваются два выхода жгуче-черной породы (долериты вулканического происхождения). Своей формой гора напоминает Червино даль Брюиль. Две башни по бокам и одна средняя, намного более высокая, разделены двумя почти вертикальными расщелинами. Преодолев залегающие внизу моренные отложения, поднимаюсь по небольшому леднику на юго-западное плечо. Следуя по плечу, штурмую склон преимущественно по камню с очень трудными участками и достигаю вершины правой башни. Легко спускаюсь к седловине и оттуда извилистым путем добираюсь до вершины, площадь которой ненамного превышает квадратный метр. Обратно спускаюсь тем же путем с максимальными предосторожностями и всего двумя падениями".

"20 декабря.

Решаем перенести восхождения на дневное время (до сих пор подъемы на вершины и прочие вылазки совершались в ночные часы), чтобы было больше солнца и меньше холода, если погода останется хорошей, а также чтобы избежать утреннего ветра. Местные ураганы повторяются с промежутком в 24 часа. Выходим на штурм новой вершины, возвышающейся над долиной Райта. По небольшому леднику поднимаемся вплоть до седловины водораздела между долинами Райта и Тэйлора (с высоты 1500 метров второго лагеря до высоты почти 2000 метров); пересекаем ложе ледника, врезанное в желто-красный песчаник столь совершенной формы, что он напоминает гигантский римский амфитеатр, и поднимаемся по вытянутому хребту, сложенному из долеритовых жил. Как обычно, оставляем на вершине записку со своими именами, датой восхождения и каменного человечка. Погода по-прежнему великолепная; возвращение проходит нормально. Теперь, в канун рождества, мы немного страдаем вдали от своей земли и, двигаясь в обратную сторону, обсуждаем возможные перспективы успеха, который ожидает нас по возвращении на родину. В палатке создается вполне домашняя атмосфера. Всем сейчас удобно и приятно. Идет разговор о доме, о политике, о многих других вещах. Но едва выходишь из палатки наружу, как антарктический пейзаж подавляет тебя, становится страшно. Чтобы объяснить, насколько этот полный опасностей ландшафт давит на психику двух затерявшихся во льдах путешественников и сколь ограничена возможность противостоять неожиданным испытаниям, скажу, что в какой-то момент я и Мандзони решаем подвести кое-какие итоги и составить завещание".

Беру в руки свой собственный дневник и вспоминаю четыре альпинистские вылазки, которые мы совершили вместе с Олльером.

"21 декабря.

Вчера утром мы вышли из лагеря (Алессио, Петер, Барри, я) и достигли, волоча за собой сани, начала хребта горы Аллигэйтор. Отсюда, пока геологи приступали к своим изысканиям, мы с Алессио пошли на штурм горы. Это отвесная стена из коричневой базальтовой породы, покрытая кое-где снегом. Пока мы поднимались, гордясь и радуясь, что понемногу преодолеваем все более сложные технически препятствия, погода неожиданно изменилась. Задул ледяной "блиццард", подняв вокруг вихревую пургу, несмотря на то, что небо было совершенно ясным.

Восхождение продолжалось шесть часов. Наконец мы своими руками дотронулись до вершины. Может быть, сделать привал и передохнуть? На наших лицах смерзался пот, угрожая покрыть кожу ледяной маской. Мы сфотографировали привезенные с собой из Италии флажки, символически увенчивающие наши альпинистские достижения, и немедленно приступили к спуску по противоположному хребту, в то время как "блиццард" терзал нас не переставая. Остановки для того, чтобы снять или надеть кошки, оказались донельзя мучительными, поскольку невозможно было оставаться более нескольких секунд на таком холоде без толстых теплых перчаток".

"23 декабря.

Время — 6.30 пополудни. Надеваем кошки и быстро выходим, вооруженные ледорубами, крючьями и веревками. Каждый из нас хранит в рюкзаке как зеницу ока термос, наполненный горячим молоком с медом. Приблизившись к цели по хрустящему льду с опасными трещинами, штурмуем крутую снежную стену, ведущую на вершину. "Блиццард" по-прежнему несет поземку, которая вихрем крутится вокруг тебя, Держим наготове ледорубы, чтобы не сорваться; чувствуем себя отважными и неустрашимыми. Вот они, фантастические эпизоды, о которых мы всегда мечтали... А может быть, мы просто спятили? Если вы ответите на этот вопрос утвердительно, я вряд ли стану возражать. Шесть часов спустя ступаем на вершину. Девственная, пока безымянная вершина имеет высоту всего 2500 метров. Но, уверяю вас она стоит хорошего гималайского восьмитысячника. Спускаемся обратно по хребту. Наибольшие технические сложности позади, однако придется выдержать еще несколько трудных часов, прежде чем мы заберемся в свои пуховые спальники под прикрытием палаток".

"26 декабря.

Проведя спокойную ночь, выходим на первый штурм горы Варем, самой высокой в этом районе. Она похожа на собор. На ее северном склоне несколько стен из базальтовых скал; на юге гора почти совсем покрыта льдом. Гора Варем служит своеобразной плотиной огромному леднику, который в конце концов изливается по обе стороны от нее. Технических трудностей здесь оказалось немного, зато мы испытали самую низкую в своей жизни температуру — ниже минус 40 градусов",

"31 декабря,

Выходим в четыре утра и пять часое спустя ставим лагерь у подножия горы Портал с вершиной высотой 2500 метров — так окрестил ее сэр Эдмунд Хиллари во время своей трансантарктической экспедиции. И действительно, непосредственно возле этой горы он обнаружил открытый путь, который позволил ему достичь полюса с помощью гусеничных средств. Несколько часов отдыхаем, после чего приступаем к штурму. Добираемся до северного хребта и, пройдя несколько террас, сложенных из окаменевшего морского песка, берем вершину — четвертую вершину Антарктиды из тех, на которых первым взвился итальянский флаг".

Амазония. Автострада через доисторические времена

"В день, когда будет срублено последнее дерево и залита асфальтом последняя былинка, мы осиротеем",

Двенадцать тысяч асфальтовых километров сопровождают человека на всем его пути через самое сердце амазонской сельвы, за тысячи лет так и не претерпевшей никаких изменений. Это последняя граница, павшая под натиском цивилизации гигантский первобытный исчезающий мир.

Я провел четыре месяца вместе со строителями автострады, вместе с людьми, возлагающими на нее большие надежды, и с теми, в кого она вселяет страх. Я проделал тысячи километров по воздуху, чтобы вступить в контакт с племенем, люди которого воспротивились проникновению в сельву белого человека. Воспротивились до такой степени, что убили журналиста и одного специалиста.

Дорога свяжет, по сути дела, Атлантический океан с Тихим. План колонизации предусматривает строительство еще трех тысяч километров асфальтированных дорог. Когда этот проект будет осуществлен, придется, видимо, исправить учебники географии, в которых сегодня мы читаем: "Практически ничто не изменилось в этом бескрайнем регионе мира с тех пор, как в 1541 году Франсиско де Орельяна впервые проделал путь по реке Амазонке.

"Трансамазонская дорога — самое крупное шоссе мира", — говорит Паулс. Этот пожилой человек, уже дед, летит со мной в самолете из Белена в Альтамиру. Он направляется из Ресифи на Трансамазонскую дорогу строить кирпичную фабрику. Прежде он искал счастья в Рио и Сан-Паулу, кое-как сводя концы с концами. Теперь,в свои 55 лет он, как и прочие, стремится в сельву. Пауло всем рассказывает, что едет на Трансамазонскую дорогу, и спрашивает у всех, как там живется, есть ли питьевая вода, привозят ли говядину, правда ли, что там можно подхватить малярию. Он взволнован, напуган, безостановочно говорит и просит говорить других, чтобы заглушить свое одиночество. Остальные пассажиры, летящие вместе со мной, являются сотрудниками НИКАРа (Национального института колонизации и аграрной реформы). Они точно так же без умолку разговаривают, отгоняя одиночество. "Трансамазонская дорога — самое большое шоссе мира, — говорят они, — через десять лет Бразилия превратится в самую могущественную страну на земле". — "В Амазонии есть работа и деньги для всех". Так говорят мои спутники, а самолет плывет над огромной, словно океан, сельвой, такой густой и плотной, что она похожа на однообразный мшистый ковер. На самом же деле это миллионы гигантских деревьев, охраняющих кусок мира, оставшийся точно таким же, как во времена Адама и Евы. Эти люди, своего рода пионеры, произносят свои тирады с завидным восторгом, столь необходимым для поддержания их надежд.

Лежащие в моем рюкзаке брошюры, отпечатанные Управлением по развитию Амазонии и Амазонским банком, с таким же восторгом призывают к безналоговому вложению денег и инициативы во все это огромное предприятие под лозунгом: "Амазония — самый значительный шаг человечества после завоевания Луны".

В моем рюкзаке лежит также вырезка из газеты "О глобо", где написано: "В племени синта ларга обнаружены документы журналиста Поссидонио. После 45 дней осторожных попыток сертанист (эксперт по туземному населению, занимающийся умиротворением индейцев) Франсиско Мейрелес и его сын Апуэна сумели возобновить контакт с индейцами синта ларга и нашли ряд предметов, принадлежавших журналисту Поссидонио Бастосу, убитому индейцами в декабре прошлого года вместе с сертанисгом Акрисио Лима на территории отделения НФПИ (Национального фонда в поддержку индейцев) на берегу Риа-Рузвельт",

Вот они, главные действующие лица приключений, о которых я рассказываю. Как и все приключения человека, это история о жизни и смерти, о прогрессе и отчаянии, история, которую можно было бы назвать, например, "падением последней границы" или "утратой последнего рая". Ее события разворачиваются на расстоянии многих тысяч километров от нас и все же во многих отношениях касаются нас вплотную.

Итак, Амазония. расположенная в самом сердце Южной Америки, она представляет собой сельву — лес, столь обширный и неисследованный, что и сегодня невозможно указать границы реки Амазонки, Из ее устья исторгается пятая часть пресной воды на Земле, Вместе со своими 1100 притоками Амазонка образует крупнейшую гидрографическую систему мира. В период дождей — с апреля по июнь — объем ее воды увеличивается втрое. При этом ширина русла, которая обычно составляет в среднем 2 километра, достигает 50—60 километров. Вокруг располагается огромный экваториальный лес земного шара. В приблизительном исчислении его площадь насчитывает от 6 до 8 миллионов квадратных километров, что примерно соответствует центру Европы. Неувядающая круглый год зелень Амазонии производит половину кислорода на всем земном шаре.

Если Антарктида считается ледником Земли, где с помощью течений и холода регенерируются воздух и вода, то Амазонию можно назвать огромным котлом, в котором вода и воздух кипят, стерилизуются и насыщаются кислородом. Атмосферные и океанские течения в своей непрерывной циркуляции распределяют по всему миру богатство, собранное ими по пути через Амазонию и Антарктиду. Вот почему я сказал, что происходящее в далекой Амазонии вплотную касается и нас. В то время как повсюду исчезают с лица земли огромные пространства зелени и увеличивается число источников атмосферного загрязнения, амазонская сельва осуществляет поразительную деятельность по очистке воздуха, участвуя тем самым в великих природных циклах, ответственных за наше существование.

Но сегодня в Амазонии все чаще падают деревья. Дерзновенный проект колонизации находится в стадии своего развития. Там, где тысячелетиями считанное число людей (плотность населения Амазонии составляет немногим более одного человека на квадратный километр против 179 человек в Италии) вело жизнь вместе с природой и в природе, нынче шагает представленный наукой и техникой прогресс, неся с собой великие стройки и великую эксплуатацию. В самом центре Амазонии идет строительство 12 000 километров дорог, среди которых главенствует Трансамазонская магистраль, пролегающая в направлении с запада на восток. " Integrar para nao entregar " (интегрировать, чтобы не отвергнуть, взять, чтобы не потерять) — так сегодня в Бразилии говорят об Амазонии. Политические и экономические интересы толкают людей на завоевание последней оставшейся на земном шаре девственной территории.

Девственной Амазония оставалась вплоть до наших дней благодаря необъятным масштабам непроходимых лесов, жаркому влажному климату, в котором с таким трудом приживается белый человек, благодаря проливным дождям, малярии, наконец, легендам о кровожадных хищниках и диких племенах. Сегодня Трансамазонская магистраль пронизывает легенду и позволяет человеку приблизить к себе загадки сельвы: бесчисленные легионы муравьев ("тукандера" — двухсантиметровый муравей, от укуса которого происходит воспаление желез; "саува" — муравей, прокапывающий длиннейшие подземные ходы, отчего рушатся деревья и хижины; красный и маленький "огненный муравей", который при укусе впускает в тело жертвы едкую кислоту), ужасных рыб ("кандиру", проникающая в кишечник, страшные "пираний", сжирающие за несколько минут целого быка, другие рыбы, убивающие жертву сильнейшим электрическим разрядом), крокодилов и змей, включая знаменитую анаконду, о которой ходят слухи, будто она величиной с корабль и, ползая, прокапывает русла для новых рек. Кроме того, деревья, миллионы деревьев: красное дерево, кедр, гигантские, тяжелые, словно железо, деревья и другие, со всевозможными цветами и плодами (дающие резину, производящие молоко, похожее на коровье, которое можно взбивать, как сливки...).

Вот что такое Амазония. И еще многое, многое другое: пауки, тарантулы, "черные вдовы" — насекомые, от укуса которых человек слепнет; наконец, золото, марганец, олово, железо, драгоценные камни. Это Эльдорадо первопроходцев, зеленый ад искателей приключений. Влекомые призраком золота, сюда съезжались в поисках резинового дерева и прочих богатств всякие "гаримпейрос" и "серингейрос" (авантюристы, искатели местных богатств); они валили валом — белые, черные, желтые, со всех сторон света. Они пробивались (и пробиваются до сих пор) во тьму сельвы, на берега бесконечных рек с отвагой, граничащей с безумием, погибая здесь от болезней или от индейцев, храбро защищающих свои земли (мне говорили, что еще в 1962 году некоторые искатели резиновых деревьев обстреливали динамитом целые племена индейцев, чтобы отогнать их подальше).

Теперь к этим личным попыткам проникновения в сельву и ее эксплуатации прибавилось правительственное планирование. Вплоть до вчерашнего дня Амазония побеждала в этой борьбе. В ее первозданных дебрях увязали все беспорядочные нападки со стороны нашей цивилизации. Природная сила ее вод и безудержное плодородие земель всякий раз излечивали наносимые ей губительные раны. В бескрайних лесах Амазонии находили себе место, приют и спасение животные, растения и целые племена людей — индейцев, которые в других местах планеты вымирали естественно или насильственно.

Теперь все по-другому. Теперь цивилизация явилась сюда во всеоружии на штурм последнего бастиона зеленой природы. В каждом официальном кабинете городов Рио, Сан-Паулу, Бразилиа можно увидеть огромные плакаты с надписью: "Рог un Brazil novo " ("За новую Бразилию"), а также изображение гигантских бульдозеров на гусеничном ходу, валящих вековые леса.

"Парадокс заключается в том, — рассказывал мне один знакомый в Рио, — что на географической карте Южной Америки Бразилию без Амазонии было бы трудно различить. И все же с экономической точки зрения потеря Амазонии в том ее виде, в каком этот край существовал до сих пор, ничего бы не означала практически. Амазония вносит менее 4 процентов в бразильский национальный доход; она производит и потребляет от силы 1 процент электроэнергии страны; здесь самые высокие показатели детской смертности и безграмотности. Однако если с вниманием заглянуть в этот зеленый мир, то можно увидеть, как много способна дать Амазония и как много теряет страна, не эксплуатируя ее. Край этот занимает более 6 миллионов квадратных метров территории; здесь сосредоточен 81 процент водных ресурсов страны, 79 процентов древесных ресурсов, половина железных копей, крупнейшие в мире разработки каменной соли, один из самых больших нефтяных бассейнов земного шара".

Еще один знакомый сказал: "Да, да. Все это верно. Но что будет потом? Вплоть до сегодняшнего дня Амазония была огромной бескрайней территорией, не имевшей связи с остальным миром; ее мизерное население вело первобытную жизнь, там отсутствовали особые запросы и проблемы. Амазония завтрашнего дня, подвергнутая мгновенной трансформации без всякой подготовки и постепенных переходов, с неконтролируемой эксплуатацией природных ресурсов, в моральной атмосфере гонки к легкой наживе выдвинет огромные социальные проблемы".

В размышлениях обо всем этом я не заметил, как прошло время. Уже вечер, и мы приземляемся в Альтамире. Дед Пауло оживился: в этих местах хороший климат, да и люди, живущие здесь, радушно встречают своих новых товарищей, приехавших разделить с ними судьбу. К сожалению, не менее активно встречают нас и москиты, не давая ни минуты покоя. Дед Пауло требует немедленно сделать ему прививку против малярии: боится этих комаров.

Мой гид, Вольтер Хескет, умный сердечный человек, сотрудник отдела внешних сношений НИКАРа, рассказал: "Всего лишь два года назад Альтамира была сравнительно небольшим местечком, не больше, чем в 1750 году, когда ее основали португальцы для своей торговли древесиной, золотом и резиной. Население ее составляли преимущественно холостяки, поэтому веселые женщины, которых первопроходцы всегда возят с собой, сделались их женами. Самую красивую из них звали Альтамира. Отсюда и название. Местечко расположилось за тысячу километров от Атлантического океана, и единственной связующей артерией всегда служила река. Теперь Альтамира — один из важнейших населенных пунктов на Трансамазонской магистрали. Всего за год ее население выросло с 6 до 18 тысяч жителей, а количество автомобилей увеличилось с 20 до 900. Если случится, что поймают вора, то здесь нет даже тюрьмы. А необходимые для повседневной жизни товары доставляются, как и прежде, по реке из Белена. Однако работа продолжается. У нас появились свои оседлые крестьяне, которые уже собрали первый урожай: 150 тысяч мешков риса, фасоли и кукурузы. Завтра мы туда поедем и сами посмотрим".

Да, завтра мы поедем и посмотрим на все хорошее и плохое, на жизнь и смерть вокруг этого красного ломтика земли — Трансамазонской дороги. Ломтика прогресса, красного и вытянутого, странным образом напоминающего, если взглянуть на него сверху, кровоточащую рану.

Альфредо — испуганный человек, но никогда в этом не признается. В разговоре он производит впечатление вдохновенного энтузиаста. С гордостью он сообщает мне, что прибыл сюда одним из первых, когда тут совсем еще ничего не было, только лес, темный и глухой, откуда временами доносились тревожные шорохи и непонятные звуки. Это место называется Джаруку. Альфредо заведует здесь лесопилкой, ее установили еще до начала работ на Трансамазонской дороге с целью заготовки пиломатериалов для домов будущих поселенцев. Сам того не замечая, Альфредо, словно солдат, отсчитывающий дни на фронте, сообщает мне, что он в Амазонии уже год, месяц и три дня. Он никак не может расстаться с привычкой спать ночью в гамаке, подвешенном к потолку лесопилки, поскольку боится, что его съедят звери. Еще он боится индейцев, которые первое время незримо приближались по ночам к лагерю и забрасывали камнями палатки и навесы. Теперь же, когда сюда подошла дорога, индейцы покинули эти места, отступили в глубь сельвы, но Альфредо ничему не доверяет.

Здесь многие ничему не доверяют. Многие, как Альфредо, всего боятся и считают дни. Дух приключений и надежда на скорый заработок заманили их в глубь лесов, но больше выдержать они не в состоянии, будучи по природе своей горожанами.

Это подтверждают сделанные мною сотни раз наблюдения в моем родном Лекко, а также в разных частях света. К лишениям более других приспособлены выходцы с земли, те, кто умеет ждать, когда брошенное в борозду семя даст всходы и принесет плоды. Земледельцы, крестьяне — удивительные люди. Я не могу без волнения думать о них.

Здесь их много. По мере продвижения Трансамазонской дороги НИКАР строит вдоль нее поселки. С 1970 года на участке дороги Мараба — Альтамира — Итаитуба (около 900 километров) поселились 1200 семей. Еще 20 тысяч крестьян переедут сюда на жительство позднее, во время следующего засушливого сезона. Каждому поселенцу предоставляются деревянный дом и впридачу сотня гектаров земли, сельскохозяйственный инвентарь, семена, медицинское обслуживание и возможность учиться. Капитал в размере 600 тысяч лир (приблизительно 600 рублей. — Прим, перев.) он возвратит в течение 20 лет. В одном только районе Альтамиры таких деревень, "агровилей", семь. Все они на одно лицо и пока что не имеют названия. Предполагается их пронумеровать: "Агровиль-1", "Агровиль-2"... "Агровиль-7". Что это — нехватка фантазии или современная урбанистическая система? (В Бразилиа, этом мрачном городе будущего, построенном великими архитекторами, почтовые адреса выглядят так: г-ну N, суперзона W, блок S, 777.)

По-моему, крестьяне выдержат. И в этом положительный аспект великого противоречивого мероприятия —- завоевания человеком последней девственной территории земного шара.

Все они — бедные люди, выходцы с нищего Северо-Востока с его сухой землей. Здесь же земля жирная, красная, ее можно лет десять использовать без всяких удобрений.

Однако вся ли Амазония такова? Задаю этот вопрос ученому-натуралисту Хирано Киосо (уроженцу Сан-Паулу, сыну японских эмигрантов). "Природные условия вдоль дороги мы еще не изучали подробно, — отвечает он. — Сделано лишь первичное обследование леса да аэрофотосъемка местности. Одно можно сказать с уверенностью: в местах, где находятся индейские поселения, земля плодородная".

"Как вы думаете, смогут ли привезенные сюда и расселенные вдоль Трансамазонской магистрали люди обжить территорию, или же лес поглотит их жилища заодно с дорогой?" — "Действительно, способность леса к самовоспроизведению чрезвычайно велика. Кроме того, в течение шести месяцев, во время дождей, работать практически невозможно. Вам наверное, бросились в глаза участки дороги, размытые дождем. Их необходимо строить заново. Впрочем, все упирается в деньги: располагая соответствующими техническими средствами, поселенцы смогут выстоять и победить сельву".

Не только технические средства, но и настойчивость, упорство — хочется добавить мне — решат дело, Я присутствую на празднике первого урожая среди колонистов Трансамазонской дороги. Кругом царят оживление, радость. Люди довольны. Заодно празднуется и первая свадьба между поселенцами. Его зовут Домингос. Он кабокл (смешанных кровей), черноволосый, со смуглой кожей, девятнадцатый сын одной из семей с Северо-Востока. Ее зовут Наир. Она польского происхождения, светловолосая, голубоглазая, с нежными чертами лица и сильными мозолистыми от полевых работ руками.

Домингос и Наир образуют семью здесь, в чаще леса. Этот лес снабжает людей вкусным мясом своих животных, ароматным соком своих фруктов, но вместе с тем заставляет их терпеть долгое одиночество, тяжкую сырость, москитов, комаров. Славные крестьяне Домингос и Наир все вынесут под экваториальным солнцем, среди малярии, в зеленом аду. Я уверен в этом. Всякие общественники, техники, политики, военные — словом, все те, кто строит дорогу, рано или поздно уйдут отсюда в поисках другой, более престижной или доходной, деятельности. Эти же не уйдут никуда. Они останутся здесь и будут растить своих детей, таких же кабоклов, как они сами, сильных, как индейцы, фаталистов, как негры, предприимчивых, как европейцы. Дети — лучший "продукт" жизни, истинное богатство кабоклов. Мне посчастливилось познакомиться с неким отцом 32 детей от двух жен. Семьдесят процентов амазонского населения составляют дети.

"Люди в Амазонии становятся добрее, лучше оттого, что чувствуют себя здесь полезными", — говорит мне один общественный деятель из Рио, которому я рассказал про Домингоса и Наир. Мы на окраине Альтамиры, Общественный деятель, врач и топограф — все в один голос заявляют, что в городах жить больше невозможно, смысла нет. Тут лучше.

Вот ведь, пожалуйста. Это вам не авантюристы, влекомые призраком легкого обогащения, а такие же, как и мы, городские люди. Выдержат ли они?

На следующий день отправляюсь вместе с топографом посмотреть, как пробивают сквозь лес Трансамазонскую дорогу. Мой спутник — длинноволосый, очень симпатичный молодой человек (от лесной сырости в его длинных волосах завелась плесень). На дороге сейчас трудное положение. Из-за сильнейших проливных дождей участок до Итаитубы протяженностью в 1252 километра вряд ли будет готов к 29 августа, дате, на которую уже назначено его торжественное открытие. Как бы то ни было, сегодня погода хорошая, и можно подъехать к передовому участку работ. Меня всегда волнует зрелище подобных схваток цивилизации с природой.

Помимо группы топографов (они первыми проникают в лес после того, как выполнена аэрофотосъемка и намечен очередной участок строительства) здесь находятся еще семеро мужчин. Они вооружены на случай охоты, а также для защиты от диких зверей или индейских племен. У нас с собой несколько мотопил. Мы продвигаемся вперед, расчищая путь от кустов и валежника острыми лезвиями "терсадо". В лесу так темно, что трудно фотографировать. Расчистив пространство, измерив дистанцию падения ствола и выбрав деревья для повала, пильщик с мотопилой за несколько минут искусно выполняет свою работу.

Гибель пятидесятиметрового дерева производит большое впечатление, рев мотопилы эхом разносится по лесу, распугивая птиц и обезьян, с визгом и криком удирающих в разные стороны. Затем, когда надпилен ствол, в тишине, предшествующей его падению, слышны сухие короткие звуки рвущейся коры; наконец пильщик отбегает в сторону; и мы издалека наблюдаем за падением гиганта. Дерево рушится с громовым гулом. Сквозь образовавшуюся в кронах брешь брызжет яркий свет.

Вот так, одно за другим, в считанные минуты, десятки и десятки вековых деревьев гибнут на фронте Трансамазонской дороги. Зрелище это причиняет истинные мучения.

"Ты у нас мечтатель, — скажет мне потом один из моих друзей в Рио. — Прогресс остановить невозможно, А с интеграцией индейцев и сельвы действительно можно не спешить. Вс e равно рано или поздно им неизбежно придется исчезнуть". Оно, может, и верно, Но мне думается, что и индейцы и их сельва имеют право жить такими, какими их сотворил господь, хотя бы потому, что их образ жизни, столь близкий к природе по сравнению с нашим, является более человечным и истинным. Никакая наука не дала им иллюзии абстрактного счастья жизни и столь же абстрактной легкости жизни.

Вполне возможно, что наша цивилизация, наш способ существования есть лучшее из того, что когда-либо удавалось придумать человеку. Может быть, это самый удобный, самый "комфортный" способ. Однако мне приходилось жить в контакте с так называемыми примитивными народами и с девственной природой гор, океанов, лесов. И у меня возникли кое-какие соображения, на мой взгляд небезынтересные для многих. Отчего я, "цивилизованный" человек, прожил самые счастливые моменты своей жизни именно среди "дикарей"? Не оттого ли, что лучшая часть меня самого является "дикой"? Ведь в каком-то смысле дикарем можно назвать и грудного ребенка! И не оттого ли это, что я не верю больше слепо в "наш" прогресс, хотя и принужден жить в нем?

Я не верю больше в этот прогресс, так как мне не удается постичь его цели и смысла. Все больше требуется денег для удовлетворения желаний, рождаемых во мне этим самым прогрессом; все больше требуется культуры, чтобы рассеять сомнения, возникающие благодаря тому же прогрессу, чтобы понять самого себя, своего ближнего, наконец — всевышнего. Когда же я возвращаюсь в "примитивное" состояние, то и все вокруг становится простым и естественным, даже смерть,

И бога ощущаешь без малейшего намерения открыть его для себя, поскольку он присутствует в великих циклах природы

Моя жена говорит, что я экстремист и что в нашем обществе тоже есть много хорошего. Это верно. Но мне хорошо с индейцами, и я отправлюсь на их поиски.

Отыскать их будет нелегко, По мере того как Трансамазонская дорога уходит вперед, индейцы после нескольких попыток сопротивления покидают свои хижины, "малоче", и скрываются в глубине лесов. Они бегут (пока еще можно) от нашей цивилизации.

НФПИ (Национальный фонд в поддержку индейцев; отстаивает необходимость срочно интегрировать, то есть охватить цивилизацией, туземное население и предпринимает соответствующие действия. Однако с этим согласны далеко не все. За несколько дней до моего отъезда из Бразилиа я услышав мнение одного священника, падре Винсента Сезара, председателя "Миссионерского совета по местному населению". Он сказал: "Мы изменили религию индейцев, их образ мыслей, заставили их по-другому ловить рыбу, охотиться, жить, тем самым уничтожив их исконную культуру. И это большая ошибка. Индеец — такой же человек, как и мы. Нельзя насильно изменять его обычаи. Нельзя отказывать ему в праве располагать землей, где он живет".

А индеец нуждается в большом пространстве земли. Белый человек вполне может прожить на четырех квадратных метрах. Индейцу же для охоты и рыбной ловли требуется по меньшей мере квадратный километр. И вот по мере продвижения вперед автострады индеец бежит.

Здесь, близ Альтамиры, на берегах Рио-Ксингу, двое братьев рассказали мне о кранхакакоре, гигантских индейцах. У этих индейцев была состоявшая из малоче деревня в сельве, километрах в двадцати пяти от участка дороги Куйяба — Сантарен, и активисты из НФПИ надеялись установить с ними контакт, чтобы уговорить их "принять цивилизацию". Уже не раз самолет НФПИ пролетал над индейской деревней, разбрасывая подарки (кастрюли, ножи, топоры, продукты питания), и летчик заметил, что там, на земле, все очень радовались падавшим с неба подаркам. Когда же было решено выйти на прямой контакт с ними, их деревня оказалась совершенно пустой: испуганные грохотом строительства, гигантские индейцы бежали. Сейчас двое других активистов НФПИ, братья Клаудио и Орландо Виллас Боас, живут в лесу в ожидании, что гигантские индейцы сами выйдут на контакт. В своем лагере оба брата проводят дни напролет, распевая песни и отплясывая. Сторонний наблюдатель, чего доброго, подумает, что у них помутился рассудок. На самом деле они занимаются своей работой, то есть показывают туземцам, что ничего не боятся и явились сюда с миром. Поскольку строительство дороги продолжается и гигантским индейцам практически некуда деться (со всех сторон они окружены водой и не имеют каноэ), то очень возможно, что они сдадутся.

Те, с которыми я собираюсь встретиться (если сумею), называются синта ларга. Живут они по другую сторону Амазонии, на реке Мадейра, ближе к Порту-Велью. Поговаривают, что и они скоро сдадутся цивилизации.

Прежде всего я должен попасть в Порту-Велью на реке Мадейра, одном из тысячи притоков Амазонки. Наш реактивный самолет летит над лесным океаном (после проведенных в Амазонии двух месяцев мне хочется сказать — "над привычным лесным океаном") и приземляется, когда на часах уже почти полдень. Еще сводит спину от кондиционированного воздуха в салоне самолета, а я уже окунулся в густую липкую жару: 35 градусов и чудовищная влажность. Сегодня воскресенье, и на площади перед аэропортом лениво передвигаются редкие человеческие фигуры. Из громкоговорителя доносится хор: "Аве, аве, аве, Мария..." — гимн, который поют и в церкви моего родного Лекко. Тем не менее я никого здесь не знаю. Спрашиваю у водителя такси, не знает ли он какого-нибудь итальянского священника-миссионера, и он везет меня в собор — самую высокую постройку города. Навстречу мне действительно выходит итальянский священник. Однако, едва услышав, что я журналист, он, так и не назвав своего имени и даже не поинтересовавшись, из каких краев Италии я приехал, набрасывается на меня фурией. "Я уже двадцать лет живу здесь, среди индейцев! — кричит он. — А вы, журналисты, являетесь сюда на пару деньков за легкими деньгами, а потом пишете одну только ложь. Вам, журналистам, следует вообще запретить встречи с индейцами!" Он сухо и торопливо прощается со мной, как прощается ревнивый влюбленный со своим соперником (не знаю уж, о какой лжи и о каких журналистах твердил этот падре. Во время своих путешествий по самым отдаленным районам мира я встречался со многими миссионерами, и наши отношения всегда были самыми братскими. Устал, наверное, падре или понервничал. Впрочем, я попросил бы его только о содействии в поисках аэротакси, чтобы добраться до синта ларга).

Как нетрудно догадаться, Порту-Велью (столица Рондонии, одного из наименее заселенных районов Амазонии, где всего лишь 0,3 жителя на квадратный километр) не имеет особых туристских достопримечательностей. Изнывая от жары, пытаюсь найти гостиницу. Наконец в каком-то заведении, где нет даже электричества, нахожу небольшую комнату, которую приходится делить еще с одним постояльцем. Тот, раскинувшись полуголым на своей постели, уже храпит. Единственное украшение на прислоненном к стене хромом столике — ваза с тремя пыльными пластмассовыми розочками (а не более чем в километре отсюда начинаются леса, полные сказочных орхидей). Мне сообщают, что вечером можно послушать радио. Сейчас май — месяц, посвященный Мадонне, и по местной программе передают одни молитвы.

Понедельник. Наконец-то удалось познакомиться с Франсиско Мейрелесом, знаменитым 64-летним сертанистом (от "сертао" — непереводимого слова, которое в Амазонии служит для обозначения непролазных мест без дорог и привычного жилья, в глуши сельвы, где могут обитать лишь индейцы). Этим словом называют специалиста, в обязанности которого входит контакт с индейцами с целью "умиротворить" их, "привлечь" и в конце концов "интегрировать". За плечами Мейрелеса 36 лет такой работы, 36 лет постоянной опасности.

С самых первых минут общения я ощущаю его человечность и огромную доброту. Заметно, что этот человек привык демонстрировать свою любовь и добрые намерения не словами, а жестами, выражением лица. Я с трудом изъясняюсь на его языке, однако он подбадривает меня своей улыбкой и глазами точно так же, как делает это, общаясь с индейцами, которые судят о человеке и его намерениях не по одежде и украшениям, а "заглядывая внутрь". Интуиция их не подводит.

После краткой беседы все устраивается: я арендую самолет "Чессна-180" с опытным пилотом, закупаю сахар, прочее продовольствие, медикаменты, и мы отправляемся в путь. Вместе с Мейрелесом летит его помощник Озни Феррейра.

Самолет жужжит между небом и сельвой. И то и другое поистине огромных размеров (такие пространства мне доводилось видеть только летая над льдами Антарктиды). Нас ожидает встреча с синта ларга.

Синта ларга получили свое название за то, что носят широкий пояс из тщательно выделанной и украшенной коры. Это крупное племя. Сколько их всего, узнать невозможно. Кто говорит — две тысячи, кто — четыре. Они весьма опасны, ибо в недалеком прошлом вплотную познакомились с нашей цивилизацией, а именно с бомбами и гранатами, которые "серингейрос" и "гаримпейрос" метали в них, отгоняя подальше.

"Понятно, что они не могут доверять нам: они считают всех белых людей разбойниками, — объясняет Мейрелес. — Однако дорога строится, и необходимо как-то убедить их, что мы отнюдь не разбойники и что с нами следует не воевать, а жить в добрососедстве".

"А как произошла ваша первая встреча с ними?" — спрашиваю я, вспоминая виденные мною на какой-то поляне совершенно заброшенные индейские хижины, сплошь заросшие высокими лесными травами.

"Дороги строятся, и индейцы бегут. Отыскать их трудно. После долгих поисков я обнаружил синта ларга с помощью разведки с самолета, после чего мы уже по земле приблизились к их деревне, но не вплотную. Разбили небольшой лагерь и соорудили подобие взлетно-посадочной полосы, чтобы самолет мог садиться. Кстати, именно там мы вскоре и приземлимся. Работая, мы чувствовали, как индейцы наблюдают за нами, сами при этом не показываясь. Спустя несколько дней стали носить в одно и то же место неподалеку от нашего лагеря кое-какие подарки, обычные вещи: топоры, ножи, кастрюли, ножницы. Оставленные в лесу, они к следующему утру исчезали. При этом мы по-прежнему никого не видели. Иногда сами индейцы "заказывали" нам тот или иной подарок, выкладывая на обычное место его деревянный образец. Однажды я таким образом подарил им, привязав к дереву, щенка (у индейцев нет собак), а на следующий день обнаружил привязанным к тому же дереву хамелеона, что означало желание индейцев заполучить еще одного щенка. Некоторые сертанисты оставляют среди подарков свою фотографию, чтобы установить подобие физического контакта, как это иногда случается в женитьбах по объявлению..."

"Но ведь для этого требуется много времени". — "Безусловно. Начальный процесс привлечения может длиться месяцы и даже годы, а потом вдруг сорвется по загадочным, непредсказуемым причинам. Именно так и случилось с синта ларга. После четырех месяцев ожидания вблизи нашего лагеря наконец появилась группа индейцев. Мой сын Апоэна (названный так в честь знаменитого вождя племени ксавантес) направился им навстречу. От группы индейцев отделился юноша. Было трогательно видеть, как они приближались друг к другу. За юным индейцем стояли по меньшей мере полсотни воинов, направив заряженные стрелами луки на моего сына, который ужасно боялся и не мог скрыть дрожи в коленях. Впрочем, и юный индеец выглядел не менее испуганным. Когда они подошли друг к другу, индеец протянул Апоэне в подарок свой головной убор из пальмовых листьев. Апоэна принял дар и в ответ преподнес тому мачете. В тот же самый миг воины убрали стрелы с луков. Произошло, то, что на нашем рабочем жаргоне называется "добрым контактом". И вместе с тем через некоторое время синта ларга натворили бед, прикончив нескольких белых. Вы, Маури, знаете, что вам не хотели давать разрешение на поездку со мной именно потому, что в минувшем декабре эти синта ларга убили такого же, как вы, журналиста, и такого же сертаниста, как я. Что поделаешь... Всякое бывает. Нередко достаточно одного неправильно истолкованного движения или какой-нибудь неверной интонации голоса..."

"А что было потом?"

"Потом... Кто-то рвался к винтовкам, возлагая надежды на сильные средства. Мы же продолжали сидеть у себя в лагере и ждали возобновления контакта. По-прежнему относили в лес подарки, а индейцы, словно невидимые призраки, забирали их. Наконец пару месяцев назад они показались вновь. На опушке леса появилась группа воинов, говоривших на совершенно незнакомом нам языке. Мы дали им кое-что; они взяли подарки и исчезли в чаще. Немного погодя появилась группа молодых индейцев. Один из них вошел в нашу лагерную кухню и, перевернув там все кастрюли, убежал. Мы никак не реагировали. На следующий день пришла еще одна группа молодежи и перевернула вверх ногами весь лагерь. На этот раз воины показались из леса. Их стрелы лежали на луках, готовые к бою. Было ясно: синта ларга желали узнать, как мы поведем себя в ответ на их провокации, испробовать наше терпение. И поскольку я неизменно демонстрировал им только дружбу, они возобновили контакт. Однако провокации продолжаются до сих пор, хотя и не в столь нервной форме. Индейцы и вас наверняка подвергнут чему-нибудь такому. Только большая к вам просьба: воспринимайте все спокойно и терпеливо".

Едва самолет замирает в конце посадочной дорожки, как человек тридцать индейцев появляются из лесной чащи — мужчины, женщины, дети. Еще с трапа я делаю несколько фотографий, но замечаю, что им не по нраву эта наставленная на них штука, которая делает "щелк". Не успеваю коснуться ногой земли, как они окружают меня и стаскивают фотоаппарат с шеи. Невыносимо видеть, как моего бесценного помощника выхватывают друг у друга цепкими руками, но Мейрелес незаметно подмаргивает мне, напоминая о нашем уговоре, и я уступаю. Несколько минут спустя лесные люди догадываются, как делать "щелк" машинкой, и, довольные, щелкают во все стороны, расходуя на бессмысленные снимки всю пленку.

Наигравшись всласть с фотоаппаратом, они вновь плотно обступают меня, произнося: "Кана, кана". Мейрелес объясняет, что им интересно, кто я такой. Отвечаю: "Карло! Карло!" Но это объяснение их, по всей видимости, не устраивает. Тогда Мейрелес пытается втолковать им, что я — его сын, брат Апоэны. Они трогают меня за все части тела и знаками показывают, чтобы я гладил им живот, ягодицы. В замешательстве гляжу на Мейрелеса, а он с улыбкой объясняет мне, что я должен провести обеими руками по их телу и затем подуть на ладони. "Так, — говорит он, — изгоняется все зло".

Проходит довольно много времени, а я все глажу и глажу лица, туловища, бедра, спины и сдуваю со своих ладоней все несчастья моих новых друзей. Мне жарко, поскольку я основательно оделся, защищаясь от мошки. Они же обнажены; никто из них и не старается прикрыть что-либо. Нет ничего постыдного в человеческом теле. Кожа их выглядит свежей. На вид она прочнее любой ткани. Зато моя такая белая и дряблая, что самому противно. Наверное, благодаря нашему прибытию они в какой-то мере открывают для себя некоторые свойства обнаженного тела, так как подглядывают за нами, когда мы раздеваемся перед купанием.

Первая ночь в лагере вместе с синта ларга — странная ночь. Экзотика начинается, когда мы садимся ужинать. Перед нами рис с сардинами. И тут появляются они. Садятся голыми прямо на стол, берут пищу руками. Мейрелеса называют "папой". Уж не знаю, как они называют меня, потому что в лагере никто не владеет их языком. Но, судя по тому, как доверительно они со мной обращаются, видимо, поняли, что я сын папы Мейрелеса. Для них очень важно, что я родственник знакомого им человека. В лесных сообществах не бывает сомнений на сей счет: или ты из моего племени, или враг.

Если ты из их племени, то тебе надлежит все время находиться в их распоряжении. Не существует никакой "частной жизни". Я убеждаюсь в этом ночью. Даже в полной темноте индейцы не унимаются: охотятся, ловят рыбу, едят и не дают нам спать. Подкрадываются незаметно, потом чья-то рука гладит твои волосы, вдруг к твоей груди прикасается чье-то лицо, кто-то берет твою руку и долго, с любовью держит в своей.

Поначалу я инстинктивно отодвигаюсь. Что это — брезгливость, отвращение, страх? Когда индеец ложится в мой гамак и его горячая шершавая кожа касается моей (не болен ли он? не заразит ли чем-нибудь и меня?), я начинаю потеть и ерзать. Тогда он, догадавшись, что мне это неприятно, удаляется. Но мое одиночество длится недолго. Сразу же появляется другой.

"Они как дети, — поясняет Мейрелес. — Им нужен кожный контакт. Дружба и расположение могут ведь проявляться и таким способом".

"Папа Мейрелес, — спрашиваю я, — разве сумеют индейцы выжить в нашем обществе?"

Мы разговариваем в темноте. Лесная тишина вокруг кажется осязаемой.

"Все это очень грустно, дружок, — говорит он. Я не вижу его лица, но догадываюсь, что он опечален. — Железо, спички, электрический свет, лекарства конечно же неудержимо привлекают индейцев. Я прекрасно знаю, что обманываю их, заставляя верить при помощи этих чудес, будто все мы богатые, счастливые и, возможно, бессмертные. Будь на то моя воля, я бы оставил индейцев в покое. Пускай живут где и как хотят. Но если это невозможно, то мой долг — предотвратить их конфликт с белым человеком, приблизить к остальным людям, чтобы контакт с нами не стал для них шоком. Конечно же, внедренные в наше общество индейцы деградируют, превращаются в нечто совсем противоположное. В первое время эта трансформация вызывает у них невероятные страдания. Прямо из общинной жизни они должны переходить в классовое общество с его конкурентной борьбой. Их племя не знает нищеты. Там нет покинутых стариков и детей. Вливаясь в наше общество, они должны осваивать, зачастую самым мучительным образом, все эти неизвестные им понятия. Многие уже интегрированы и живут как "серингейрос" или как поселенцы. Эти уже усвоили, что далеко не все из нас богатые, счастливые и бессмертные. Разумеется, они пользуются лекарствами, могут даже водить автомобили или кушать по воскресеньям мороженое".

Так обстоит дело. В дуэли между цивилизацией и природой, многие аспекты которой мы повстречали в Амазонии, присутствует и этот.

Несколько дней я провел в сельве на охоте вместе с синта ларга (и всякий раз это напоминало восхождение на Гималаи: тяжелый воздух и затрудненное дыхание), после чего папа Мейрелес предложил мне принять участие в необычном деле.

Ему стало известно, что один из молодых вождей синта ларга — мятежник по-нашему, а для своего племени герой — собирается устроить нападение на лагерь, и Мейрелес задался целью переубедить юного вождя, показав ему, что (его собственные слова) племя белых людей многочисленно, могущественно и хорошо организовано. Но как?

"Мы совершим приятную экскурсию в Порту-Белью, — объясняет мне папа Мейрелес. — Пригласим также жену и племянницу вождя".

Польщенный донельзя таким вниманием, мятежный вождь принимает приглашение и в назначенное время появляется в лагере вместе с женой и племянницей. Все они очень молоды: вождю 18—20 лет, жене 14—17, племянница же вообще девочка. Папа Мейрелес достает из старого баула кое-какую одежду, и все трое одеваются по-европейски. Эта сцена была бы смешной, если бы не выглядела столь жалкой.

Затем с типично детской непосредственностью трое "европеизированных" индейцев без всяких колебаний лезут в самолет.

В Порту-Велью мне приходится возить их на такси. Первым делом я угощаю всех троих ананасовым мороженым. Но угощение оказывается непривычно холодным. Вождь, желая показать себя настоящим мужчиной, кое-как доедает мороженое. Женщины же с отвращением плюются. Холодная пища пришлась им не по вкусу. С кино дело пошло успешнее: они до конца просмотрели ковбойский фильм, предложенный им с откровенной целью показать вождю племени, сколько у нас оружия и как мы непобедимы.

Мы едем в такси по пыльным улицам города, и вождь синта ларга не может оторвать восторженных глаз от вертящихся колес соседних автомобилей. Они буквально заворожили его. Женщины же (может быть, оттого, что слишком уж юные) не проявляют ни малейшего интереса к чему-либо.

Одно очевидно: трое индейцев убеждены, что все дома, все автомобили, все люди Порту-Велью принадлежат папе Мейрелесу, племени папы Мейрелеса. Иначе они почувствовали бы себя в опасности. Им невдомек, что здесь вполне может проживать какой-нибудь враг Мейрелеса, ревниво взирающий на его доброту, и не требуется ни ножа, ни стрелы, чтобы ранить мудрого папу. Это можно сделать гораздо более тонким, скрытым оружием (клеветой, шантажом, хамством).

Не знаю, останутся ли эти трое синта ларга в Порту-Велью или же их увезут обратно в лес. Не желаю ничего знать, не хочу об этом думать.

Если они вернутся в лес, то снимут незнакомую одежду и обувь, чтобы вновь ощутить себя сильными, свежими, свободными. А брюки, расчески и рубашки будут показывать своим соплеменникам, рассказывая о своих удивительных приключениях и о том, что видели самое большое и могущественное племя в мире — племя папы Мейрелеса, где белые люди не бандиты и не разбойники. Если же останутся в Порту-Велью, то сами увидят, разбойники белые люди или нет.

А пока что они открыли, что для разжигания огня достаточно одной спички. Прощай, Амазония, прощай.

На борту "Ра-1"

Благодаря этому удивительному путешествию я попал в 1969 году на тысячи веков назад, в прошлое нашей истории. Вместе с Туром Хейердалом, легендарным норвежцем, который плавал на плоту "Кон-Тики", я собираюсь в новое путешествие. На папирусной ладье, носящей имя "Ра" в честь древнеегипетского бога Солнца, мы пересечем Атлантический океан и попадем из Африки в Центральную Америку. Зачем? Наша цель, как сказал Хейердал, — привлечь внимание мировой общественности к проблеме культурных связей между Старым и Новым Светом.

Высадившись в Новом Свете, Христофор Колумб и его спутники обнаружили в Центральной и Южной Америке ряд высокоразвитых цивилизаций, таких, как ацтеки, майя, инка, имевших много общего с культурой древних египтян, например культ солнца, строительство пирамид, мумификация, система календаря, камышовые лодки. Возможность того, что древние средиземноморские народы могли достигать Америки на своих камышовых лодках, следуя по североэкваториальным течениям, не принималась с достаточной серьезностью в расчет ни теми, кто пытался доказать наличие там независимой, но параллельной эволюции этих схожих культур, ни теми, кто отстаивает наличие связей между обеими цивилизациями.

Тур Хейердал придерживается мнения, что если связь и была, то весьма ограниченная и односторонняя. Большая заслуга Колумба состояла в том, что он, совершив свое путешествие, вернулся обратно и поведал другим народам обо всем увиденном. И древние ладьи, построенные из таких же стеблей, что и колыбелька младенца Моисея, спасшая его от вод Нила, вполне могли добираться до уже существовавшего народа азиатского происхождения с его собственной культурой, донося до него некоторые новые идеи.

Первыми людьми, достигшими американской земли 20—25 тысяч лет назад, были выходцы из Сибири и Аляски. Такова наиболее распространенная гипотеза. Когда Колумб высадился на острове Сан-Сальвадор, новый континент населяли миллионы людей. Народности здесь были древние, и великие цивилизации уже многие века процветали на обширных территориях, в то время как другие цивилизации, не менее великие, угасали или уже угасли. Эскимосы не знали различия между Америкой и Азией и передвигались за пределами Арктического полярного круга, ничуть не заботясь, была ли под ними земля Азии или Америки. В доколумбовых легендах ацтеков говорится о высадке на мексиканском побережье высоких светловолосых и голубоглазых людей. Некий старик с белой кожей и длинной бородой, мудрый, добрый, миролюбивый, якобы высадился на побережье Юкатана. Индейды дали ему прозвище Кветцакотл ("светящаяся птица") и покорились ему, однако впоследствии учинили восстание и заставили его покинуть их землю. Перед отплытием Кветцакотл пророчески предсказал, что настанет день, когда его белые братья вернутся. И они вернулись.

Предположений и гипотез множество: добирались ли туда ирландские поселенцы? Был ли там до Колумба какой-нибудь португальский или французский мореход? Не добрались ли до тех краев, генуэзцы братья Вивальди во время своего плавания на Геркулесовы столбы, из которого они так и не возвратились? А может быть, там успели высадиться греческие или финикийские мореплаватели? И не появлялся ли там кто-нибудь из египтян?

Наше плавание на папирусной ладье "Ра", организованное Туром Хейердалом, должно доказать возможность подобной гипотезы.

Из истории известно, что викинги основали между X и XII веками свои постоянные колонии на юго-западных берегах Гренландии, куда подходит течение Гольфстрим. Эти колонии были отправной точкой для отважных мореплавателей, предшественников Хейердала, которые во время одного из своих морских путешествий высадились также на северо-восточном побережье Североамериканского континента. Однако никто из тех викингов не отдавал себе отчета в том, что достиг другого континента.

Экипаж "Ра" интернационален. Душа и руководитель экспедиции Тур Хейердал (уже пересекавший в прошлом Тихий океан на плоту "Кон-Тики") — норвежец; Карло Маури (ваш покорный слуга), фотокинооператор экспедиции, — итальянец; Жорж Сориал, специалист по подводным работам, — египтянин; Сантьяго Хеновес, антрополог, — мексиканец; Норман Бейкер, штурман, — американец, made in USA ; Абдулла Джибрин — из Республики Чад; Юрий Сенкевич, судовой врач, — русский. И вот наша "Ра" готова потягаться с Атлантикой.

Я присутствовал при ее строительстве и видел, как день за днем среди песков египетской пустыни к западу от Каира, вблизи трех великих пирамид Гизы, наше судно обретает форму.

Веревочный каркас обозначал габариты будущей ладьи. Два эксперта и двенадцать местных помощников связывали в пучки крупные стебли канатами из пальмового волокна так же, как это делали многие поколения племени будума на озере Чад за сотни веков до них.

Зубами, руками и ногами они тянули волокна, вязали их в пучки, затем из этих пучков связывали новые. Так постепенно рождалась лодка. А теперь "Ра" готова. Она имеет 15 метров в длину и 5 метров в ширину. Для ее изготовления понадобилось 150 кубических метров папируса. Эти прочные непотопляемые стебли, известные больше как главное сырье для изготовления бумаги у древних египтян, не так-то легко теперь отыскать в Египте. Пришлось за папирусом ехать в Эфиопию, на берега озера Тана, где берет начало Голубой Нил. Оттуда папирус доставили на берега Красного моря, погрузили на корабль, и наконец ценное сырье достигло места назначения.

Эта камышовая лодка, которая столь естественно и легко качается на воде, есть нечто мистическое, "Ноев ковчег" для семи членов ее экипажа, собирающихся пересечь Атлантику по маршруту, которым, вероятно, пользовались за две тысячи лет до нашей эры древние египтяне, влияя на развитие крупнейших цивилизаций Центральной и Южной Америки.

Я полюбил эту лодку еще во время ее постройки у подножия пирамид, в окружении египетского пейзажа, где папирус, будучи важнейшим сырьем для человека, сформировал целую эпоху. Теперь наша папирусная ладья почти готова. Мы установили на ней руль и парус, загрузили ее амфорами и прочими сосудами, а также ящиками с напитками и продовольствием. В пятницу утром Хейердал выйдет в море, и мы вместе с ним.

У каждого из нас на борту есть обязанности. Хейердал разделил их между нами сообразно способностям и наклонностям каждого. Я отвечаю за кино- и фотосъемку. Однако большой опыт предшествующих экспедиций позволяет мне вплотную заняться вопросами питания, что сейчас важнее всех фотографий и кино, поскольку на пустой желудок ни о каких фотографиях не может быть и речи. Наладить питание на борту "Ра" — нелегкая задача, ибо Хейердал хочет, чтобы все было как у древних. Напитки и провиант должны храниться в амфорах. У нас сто пятьдесят амфор, и в них не только питьевая вода, но и рис, египетские сухари, сушеные фрукты, масло, сахар. Так питались подданные фараона. Тем же станем кормиться и мы.

Юрий Сенкевич, русский врач, лично ездил проверять многочисленные источники воды. Сделав соответствующие анализы, он отобрал самый лучший источник, воду из которого мы будем пить во время плавания. Кроме того, Юрий заставил каждого из нас пройти медосмотр с массой обследований, в том числе психиатрическим, и заявил, что все мы пока что в своем уме.

Американец Норман Бейкер — блондин, типичный северянин и похож скорее на русского, чем на американца. Он идет с нами штурманом. Тур вверил ему судьбу камышовой ладьи, поскольку Норман — морской офицер. Еще он заведует особой малогабаритной радиостанцией, при помощи которой мы будем выходить на связь преимущественно с радиолюбителями.

Жорж Сориал, египтянин, займется подводными работами, а также подводными съемками морской фауны. В данный момент он как раз находится под килем "Ра", проверяя надежность корпусных креплений мачты.

Мексиканец Сантьяго Хеновес — антрополог. Мы для него — нечто вроде подопытных морских свинок. Сейчас он вместе со всеми занят подготовкой ладьи к выходу в море.

Абдулла Джибрин, рослый негр из Чада, мастерит спасательную лодочку из папируса. На ней, привязанной, разумеется, пеньковым линем к "Ра", предстоит восседать мне, чтобы с расстояния снимать папирусное судно на курсе. Без веревки, кстати, мне никогда не присоединиться вновь к своим товарищам. Папирусную ладью увлекают в середину Атлантики постоянные субтропические течения, а также пассатные ветры, и никто при всем желании не сможет вернуться за моей лодочкой.

25 мая 1969 года.

Мы выходим. Душевные волнения где-то на втором плане, за тысячей неотложных дел. По палубе "Ра", загруженной до предела корзинами, ремонтными досками, веревками, курами, можно двигаться только перешагивая, если не перепрыгивая через все подряд. От мола Сафи в Марокко мы отходим на буксире у четырех весельных шлюпок, в каждой из которых пятеро рыбаков выкрикивают в такт своим движениям что-то ритмическое. Десятки прочих больших и маленьких судов провожают нас гудками своих сирен. Выйдя из порта, пытаемся поднять парус и перейти на рулевое управление. Добрых четыре тысячи лет человек не пользовался подобным парусом, и нам неизвестно, как это полотнище поведет себя на ветру, сумеют ли рули, скопированные Туром Хейердалом с рисунков на египетских гробницах, управлять нашим фантастическим "Ноевым ковчегом", построенным из папируса. Кофейного цвета парус с большим изображением Солнца посередине водружается на мачту. Вскоре мы остаемся одни. "Ра" плавно скользит по волнам, словно санки эскимосов по снегу.

Я на мостике. В руках у меня поперечный шест, приводящий в движение одновременно оба руля. Неожиданно большая волна подбрасывает корму, раздается громкий треск ломающегося дерева. Поперечный шест в моей руке становится легким и свободным. Оба руля переломились пополам, и рулевые лопасти плавают на поверхности моря. Кричу Туру, что произошло. Придется, видимо, возвращаться на берег. Однако Тур совершенно спокойно отвечает: "Ну что ж. Будем считать, что потерпели кораблекрушение, как это, вероятно, случалось и с древними египтянами. Пассаты и Канарские течения в любом случае вынесут нас к Новому Свету".

Спокойствие Тура вселяет в меня уверенность. Все же я исподтишка наблюдаю за ним: а не помешался ли Хейердал? В нашей компании только один настоящий моряк — Норман Бейкер, офицер американского флота. Один он знает море. Но Бейкер лежит в каюте с температурой 39 градусов рядышком с Сантьяго Хеновесом, у которого болит живот. Приходится нам впятером тянуть шкоты и брасы, чтобы сохранить направление вест-зюйд-вест. Порой мы все-таки сбиваемся с курса и ветер треплет парус так, что тот едва выдерживает. Тогда мы выбрасываем в море два плавучих якоря, похожих на зонтики из белой парусины.

Теперь мы в океане совсем одни. Наступает вечер, а у нас во рту с самого утра ни маковой росинки. В ожидании своей вахты залезаю в каюту такой усталый, что ничего не чувствую и ничего не соображаю. Обезьянка Сафи, наш живой амулет и всеобщая любимица, тоже с нами в каюте, потому что на палубе она плачет от страха. Здесь Сафи прыгает по головам и в конце концов пачкает подушку Тура.

Мне стоять на вахте с 20 до 24. Ну и холод же будет!

26 мая.

Поддерживать заданный курс — рабский труд. Время от времени мы сбиваемся на восток, к африканскому побережью, и, чтобы вернуться на правильный курс, маневрируем парусом, плавучими якорями, дрейфовыми веслами.

Неожиданно снова раздается мощный треск: переломилась рея. Быстро спускаем ее на палубу и осознаем, что освободились от многих дальнейших обязанностей.

У меня опухли и горят руки от канатов из очень грубой манильской пеньки. Будь это веревки из синтетического волокна, руки бы так не страдали. Но Тур распорядился, чтобы на борту все по возможности соответствовало материалу, которым пользовались древние египтяне. Так что приходится мириться со страданиями.

27 мая.

Завтракаем среди полного хаоса на палубе. Чтобы отыскать кофе или сахар, разбираем многочисленные кувшины и корзины. Обезьянка не выносит одиночества и постоянно требует компании. Норман поправляется от гриппа. Самый веселый у нас Жорж. Он неразлучен с маленьким магнитофоном, изрыгающим одну за другой песни всего мира.

Абдулла никогда прежде не видел моря, но не выказывает страха. Его простые инстинкты помогают ему спокойно спать при любом удобном случае. Я спросил, не страшно ли ему. Он ответил, что между ним и морем незримо присутствует аллах, охраняющий его здесь так же, как и дома, в пустыне.

28 мая.

Первые разочарования. Абдулла не скрывает своей тоски и огорчения. Говорит, что на "Ра" у него нет времени помолиться. А прежде такого никогда с ним не случалось.

Он кричит от изумления, увидев неподалеку четверку китов. Они для него тоже открытие. Тем временем в курятнике произошло печальное событие: сдохла единственная курица, жившая в клетке с двумя десятками петухов. Не можем понять, самоубийство это или что-нибудь еще.

Расход питьевой воды превышает установленную норму еще и потому, что в кувшинах, оказывается, менее десяти литров — расчетного дневного рациона.

Я налил нашим петухам немного воды, а утка, которая сидит вместе с ними, полезла плескаться в плошку и опрокинула ее.

Ремонтируем руль, укрепляя его деревянными планками. Чиним рею, которую собираемся поставить на место, едва минуем Канарские острова. Абдулла просит Тура растолковать ему, что такое острова, и, узнав, что на них живут люди, страшно удивляется, что можно жить вот так запросто посреди моря.

Обезьянка Сафи — одновременно и радость и горе для всех нас — выбросила в море зубную щетку Юрия, постоянно забавляется с фотоаппаратами, а в довершение всего напрудила на постель Тура. Кое-как мы сшили ей полиэтиленовые штанишки.

29 мая.

Норман уже вполне выздоровел и замеряет наши координаты секстантом. Юрий — единственный член экипажа, который ухитряется бриться каждый день. У Абдуллы борода не растет. Бедняга настолько этим огорчен, что дотошно выясняет у Юрия, нет ли такого лекарства, чтобы она наконец проросла.

30 мая.

Никак не удается спать на боку: бортовая качка все время перекатывает тебя с места на место. "Ра" значительно оседает на правый борт, куда ударяют волны, поэтому размещаем основной груз по левому борту.

Мы и впрямь совсем как древние египтяне, только скорее рабы, чем фараоны. Ни минуты передышки. Исправленный и спущенный накануне в воду руль опять сломался. Сегодня вновь установили на мачте большой парус. То и дело приходится тянуть концы и вязать узлы. Кроме того, мне надлежит трижды в день готовить пищу для всего экипажа, с трудом удерживаясь на ходящей ходуном палубе и привязывая кастрюли к двум примусам, чтобы не перевернулись. Питание — важная штука не только в смысле пополнения нашей энергии, но и потому, что перерыв разнообразит монотонность тяжелого труда. Жорж мучается болью в спине, и у нас на пару рабочих рук меньше.

31 мая.

Нужно зарезать петуха, но смельчаков не находится. Наконец наш самый большой реалист Абдулла предлагает свои услуги. Экипаж, однако, возлагает эту задачу на хирурга Юрия. Пока Юрий вместе со всеми жевал непроваренное петушиное мясо, Сафи, дорвавшись до его аптечки первой помощи, всласть наигралась в доктора.

Спрашиваю у Тура, почему нашим отправным пунктом стал город Сафи, а не какой-нибудь другой, ниже по африканскому побережью. Ведь так можно было сократить маршрут до Американского континента. Тур называет две причины: во-первых, портом Сафи пользовались и финикийцы, а во-вторых, в обычные сезоны течения и ветры в этом районе благоприятствуют началу такого путешествия, как наше. К сожалению, в нынешнем году погода изменила своим правилам. Когда воображение рисует нам конец плавания и возвращение домой, к комфорту и успеху, на душе становится тепло и радостно. Однако ночами, когда мыслям не мешает дневной свет, воображение рисует иные, драматические картины.

Полная луна освещает наш путь. В течение двух часов своей вахты Абдулла, как примерный мусульманин, перебирает четки и твердит молитвы.

1 июня.

Снова поломка малого дрейфового руля; другой упал в море. Устанавливаем исправленный большой руль с еще одной планкой. Эта операция стоит нам больших усилий. Вдобавок ко всему Тур с Норманом опасно запутались в веревках.

2 июня.

"Ра" становится все тяжелее. Надеемся, ладья продержится на воде два оставшихся месяца. В последние, довольно ветреные дни мы преодолевали в среднем по 100 километров в сутки. Не переставая работаем, по мере необходимости изобретаем все новые приспособления для дальнейшего плавания, словно мы и впрямь стали древними людьми: в нашем распоряжении только дерево, веревка и топор.

3 июня.

На море шторм, дует холодный северный ветер. Идем со скоростью 5 километров в час. "Ра" удерживается на курсе большим рулем. Сегодня выдался первый спокойный денек, и мы предались рыбной ловле, но, увы, безрезультатно. Достаем из амфор финики, орехи, оливки, рис, сливочное масло и готовим на морской воде "ризотто" — рис по-итальянски. Получается нечто горько-соленое.

4 июня.

Утро спокойное. До предела поднимаем парус. Какой-то большой корабль обходит "Ра" по кругу и приветствует нас. Абдулла совершает мусульманское омовение пресной водой из походной фляжки. Спрашиваю, чем его не устраивает морская вода, но он молчит и продолжает аккуратно мыть лицо, руки, ноги. А закончив, отвечает, что свой рацион воды он расходует не на питье, а на молитвы. Из всей команды Абдулла наиболее верен правилам своего народа, потому и страдает больше других. Мы легче идем на компромисс, приноравливаясь к изменяющейся обстановке.

5 июня.

Заступаю на вахту на заре и наблюдаю восход солнца. Море спокойное. Наши петухи в клетке вовсю кукарекают. Гашу фонари. Солнце начинает припекать, и мы, надежно привязанные линем к "Ра", прыгаем с кормы в воду купаться. Подводный пловец Жорж осматривает днище ладьи и, вынырнув, сообщает, что папирус в прекрасном состоянии. Неподалеку проходит стадо китов.

6 июня.

Мой разум все больше освобождается от тревог и тоски. Даже сны по ночам соответствуют окружающей меня простой и привольной жизни. Мне приснилось, что ветры, наполнив парус, перенесли "Ра" к зеленым берегам, где нас ждали фруктовые рощи и счастливые люди. Мне приснилось, что "Ра" — большое гнездо, из которого мы вылетаем наверх, в небо, чтобы оттуда разглядеть берега океана. А сейчас я не сплю и гляжу по сторонам. Не бог весть что углядишь в этом бесконечном водном пространстве. Размеры океана столь велики, что кажется, будто ты застыл неподвижно между небом и морем среди неизменяющегося ландшафта. Но, приподнявшись на цыпочки и вглядываясь в бесконечную даль, я чувствую движение, которое несет меня и мою жизнь к цели.

7 июня.

"Ра" еще больше накренилась вправо и во сне мы скатываемся к низкому борту. Корма почти вровень с морской поверхностью, и папирус пропитывается водой. Ставим второй руль.

Абдулла обучается у Жоржа арабскому письму. Мы уже проделали 1 200 километров — расстояние, в пределах которого древние египтяне могли достигать любой точки Средиземноморья. Те, кто утверждал, будто папирус не продержится на соленой воде и нескольких дней, посрамлены.

10 июня.

Скручиваем шеи оставшимся петухам и переносим весь груз с низкого борта "Ра" на высокий, надеясь выровнять ладью.

Небольшая "детективная история": не умолкавший ни днем, ни ночью магнитофон Жоржа вдруг таинственно исчез. По словам экипажа выходит, что в море его никто не бросал. И все же, сдается мне, кто-то из нас, доведенный до крайности непрекращающейся музыкой, решился на такой шаг.

11 июня.

Пассат надувает парус. У нас на корме теперь собственный бассейн, поскольку перехлестывающие через борт волны остаются на палубе, можно стирать и купаться, не прыгая в море. Стригу волосы Юрию, который очень дорожит своим опрятным видом. Если бы только папирус на корме не погружался постепенно в море, все было бы отлично.

12 июня.

Вообще-то я чувствую себя хорошо, только настроение неважное, и я молча изливаю его на товарищей, как будто в них кроется причина моего раздражения. Хотелось бы встречать больше понимания со стороны глубокоуважаемого мною Тура. Хотелось бы, чтобы Жорж не спал так много, чтобы Юрий держался с нами более "коммунистом", а Норман — менее "капиталистом"; чтобы Сантьяго не выглядел таким интеллигентным профессором, каким он, кстати, и является; чтобы мышление Абдуллы походило на мое... Но кончается день, и, когда я вместе с товарищами, характер которых, естественно, ничуть не изменился, делим при свете закатного солнца скромную пищу, они вновь для меня дорогие друзья.

13 июня.

Утром на палубе "Ра" обнаруживаем бесчисленное множество летающих рыб. Некоторые даже угодили в каюту. Мы изжарили их на завтрак, и оказалось, что они очень вкусные.

14 июня.

Положение с кормой серьезное. Освобождаем ее от всех грузов, переместив их на нос. Оставляем только спасательную шлюпку.

15 июня.

Тур опрашивает каждого персонально, желая узнать мнение экипажа относительно предложения распилить пенопластовую спасательную шлюпку, употребив ее на починку "Ра". Решаем шлюпку распилить.

Восхитительная зелено-лазурно-золотая рыба метровой длины снует возле "Ра", проворно разгоняя летающих рыб. Ее называют "дорадо".

17 июня.

Что со мной происходит? Где я нахожусь? Я превращаюсь в другого человека. Что, если это путешествие окажется безвозвратным? И что такое любовь, дружба? Кто был мой отец и кто моя жена? Неужели все это лишь обрывочные, словно детские, воспоминания о некоей неповторимой жизни?

Тур связывается с каким-то радиолюбителем из Генуи, который жаждет услышать мой голос. Беру микрофон и, не зная, что сказать, пою на своем родном языке популярную песенку " Addio, mia bella, addio !" ("Прощай, красавица, прощай!").

18 июня.

Наша ладья напоминает огромное легкое, которое вдыхает и выдыхает, то раздувается, то уменьшается в размерах, то вытягивается, то со скрипом сокращается. Каждый из нас надежно сцеплен с судном персональным линем, поскольку, если кто-нибудь свалится в воду, "Ра" не сможет за ним вернуться.

20 июня.

Ни минуты отдыха, даже после заката. В два часа ночи раздается треск: снова сломался один из рулей. Сбившись с курса, "Ра" направляется к югу. Гребем маленькими дрейфовыми рулями. Мы вблизи островов Зеленого Мыса, и в темноте кажется, будто вот-вот врежемся в них.

22 июня.

Распилив на части спасательную шлюпку, мы использовали ее пенопласт для починки кормы, чтобы перехлестывающая через борт вода не задерживалась на палубе, дополнительно отяжеляя судно. Работаем по колено в воде среди волн, которые порой вздымаются выше мостика. Нет больше нашей спасательной шлюпки. Поблизости проходят три кита, снуют тысячи летающих рыб. Море успокоилось, и вновь светит солнце.

24 июня.

За сутки прошли немногим более 50 километров. Руки распухли так, что не могу надеть часы. Чищу на камбузе картошку, варю солонину. Расположенный перед каютой камбуз, хоть здесь и царит беспорядок, пока что самое удобное место на всей ладье.

На сегодняшний день мы проделали маршрут, равный по длине расстоянию от Африки до берегов Бразилии. Прошел уже месяц нашего плавания в открытом море на "Ра".

От усталости напряжены нервы. Сегодня очередь Абдуллы дневалить и мыть посуду. Но он неожиданно воспротивился, утверждая, что его собираются тут эксплуатировать как черного раба. Норман поцапался с Жоржем: нужно ли сообщать по радио о том, что мы остались без спасательной шлюпки? Жорж требует сделать это немедленно, а Норман просит ничего не сообщать, чтобы не беспокоить наши семьи.

25 июня.

Распотрошив и древнеегипетскую спасательную лодочку, Абдулла залатал корму. У нас вновь, как по волшебству, появляется надежда выбраться из этого океана.

26 июня.

Равны ли между собой люди? Когда оказываешься в таких условиях, как у нас на "Ра", то начинаешь отчетливо понимать: основные ценности, формирующие человека, до такой степени схожи у разных людей, что кажется, будто все мы дети единой матери.

Сегодня завершена первая половина нашего плавания, и мы отмечаем это событие шампанским. Один Абдулла не поднимает заздравной чаши: его религия запрещает ему прикасаться к алкоголю.

29 июня.

Несмотря на усилия, весь правый борт "Ра" от носа до кормы погружается в воду. Переносим груз еще левее, а многое выбрасываем за борт, надеясь тем самым облегчить ладью. Каюта тоже опасно накренилась, стараемся с помощью веревок выправить ее. "Ра" превратилась в веревочные джунгли.

1 июля.

Послали по радио приветствие главам семи стран, представленных на "Ра", а также У Тану, Генеральному секретарю ООН.

Встречаем крупный корабль. Он обходит вокруг нас, гигантский, быстроходный, и исчезает. Спустя пару часов он вновь появляется на горизонте и приближается к "Ра". Все пассажиры и моряки высыпали на палубу, выкрикивают приветствия. Это американский корабль "Африканский Нептун". С него бросают в нашу сторону два оранжевых спасательных круга с привязанным к ним мешком. Жорж натягивает свой подводный комбинезон, чтобы не обожгли медузы, и бросается в море за добычей. Мешок полон ароматных фруктов: апельсинов, грейпфрутов, яблок и лимонов.

4 июля.

Сегодня я даже расплакался оттого, что сумел плечом к плечу со своими товарищами выстоять в схватке с морем и установить второй руль. Волны захлестывали нас с головы до ног, грозя утопить. Но нам все же удалось после отчаянной, напряженной борьбы подвязать лопасть под водой.

6 июля.

Сегодня в первый раз хлынул сильный дождь, и нас хоть немного промочило и сверху. На море штиль. Наше движение напоминает скорее течение времени. Так бывает, когда созревает плод, постепенно формируется человек или когда вручную вышивают большой ковер.

За завтраком разговор о женщинах. Дебатируется вопрос: не следовало ли взять их с собой? Приходим к заключению, что без них лучше. В нашей мужской компании, которая беспрерывно занята изнурительной и рискованной борьбой за существование, где равенство обязанностей столь же незыблемо, сколь и отсутствие прав, женщина нарушила бы сугубо мужскую гармонию всего предприятия, подвергающего постоянным испытаниям нашу силу, мужество, стойкость. И все при этом думаем о наших женщинах.

7 июля.

Вчера после обеда море разволновалось, разнервничалось, сделалось похожим на пенную реку. Волны заливают помещение каюты, и ящики с одеждой, на которых мы спим, благополучно всплыли. Вода захлестывает даже рулевой мостик. Положение все труднее. Выходим на связь с радиолюбителями, просим передать жене Тура, Ивонн, чтобы распорядилась выслать нам навстречу какое-нибудь судно — пусть хотя бы заберут портящийся в воде груз. Ивонн, понимая наше положение, из Италии фрахтует судно, которое выйдет нам навстречу с Мартиники. Несколько акул вплотную приблизились к "Ра".

10 июля.

Весь правый борт "Ра" ушел под воду. Мы живем теперь, как на рифе, о который с шумом разбиваются волны. Нет, мы отнюдь не герои. И никому из нас не хочется стать примером для других. Отец нередко говорил мне, что, к счастью, великих альпинистов, артистов и героев на свете мало. Пример выдающихся личностей будоражит спокойную жизнь простых людей. Святые слова! Я твердо убежден: требуется куда больше героизма для того, чтобы просто жить, занимаясь изо дня в день трудной и зачастую малоприметной работой, чем для подобных шумных затей, наполненных сильными ощущениями.

18 июля.

Спрашиваю у Сантьяго, какой сегодня день. Мы находимся на борту прибывшего с Мартиники судна, пережив один из тех эпизодов жизни, когда стираются понятия времени и полностью ощущается загадочное присутствие вечности.

Прошедшие дни были отмечены потоком драматических событий. Веревки, крепившие правую часть судна, перетерло, и стебли папируса поплыли вслед за нами по морю. Мачта наклонялась так, что делалось страшно. Было невозможно управлять нашей "Ра". Продолжался дождь, а у нас не было даже укрытия, так как внутри каюты уже бушевало море. Ночевка превращалась в драму, приготовление пищи — в комедию. На едва не плавающих по волнам примусах мы готовили все, что попадалось под руку, например яичницу с какао. В конце концов пришлось покинуть "Ра".

Мы находились в 660 милях от острова Барбадос и всего в 530 милях от французской Гвианы, проделав за 55 дней в океане 2702 морские мили, что соответствует почти 5000 километров. Удачной ли была наша экспедиция? Да, конечно. Мы доказали, что на папирусе можно ходить по морю. Доказали, что древние египтяне вполне могли совершать подобные морские переходы по собственной воле или вследствие кораблекрушений, доставляя в Америку свою цивилизацию.

Но самым значительным достижением нашего путешествия явилось то, что его

участники, люди, говорящие на разных языках, исповедующие разные религии и принадлежащие к различным расам, сделались настоящими товарищами. Нашего руководителя мы чтим сегодня, когда все окончено, еще больше, чем вначале. Его вера в успех объединяла нас. Его приказы, обращенные к нам, звучали как просьбы, и в глазах его ни один из членов экипажа не выглядел лучше другого. В то же время он, руководитель, был с нами на равных.

На борту "Ра-11"

Почему я в 1970 году решил повторно участвовать в экспедиции "Ра" — знаменитой папирусной ладьи Тура Хейердала? Причин много, но главная состоит в том, что я считал незавершенной и, следовательно, неудовлетворительной первую попытку, предпринятую на ладье " Pa - I ", затонувшей в 500 милях от американского побережья. Кроме того, уже накопленный в предыдущем плавании опыт позволял мне стать полезным представителем Италии на этом судне с интернациональным экипажем. Наконец, меня неудержимо манили ощущения, уже пережитые мною однажды в океанском плавании.

И вот 27 апреля я снова в марокканском городе Сафи. Там в саду сафийского паши, среди деревьев и цветов, происходит моя встреча c "Ра- II ". Ладья еще не достроена, однако уже успела обрести форму, компактность и элегантность которой явно превосходят первую "Ра". С озера Тана были привезены 12 тонн папируса, но всего 6 или 7 тонн понадобилось на строительство судна четырем индейцам с озера Титикака: Деметрио, Хосе, Хуану и Паулино. Они приехали с далекого острова Сурики, расположенного на этом озере, по приглашению Хейердала. Следует заметить, что боливийские индейцы еще с доколумбовых времен пользуются для рыболовства и торговли осоковыми лодками, причем техника вязания (именно она привлекла Хейердала) соответствует древним кораблестроительным принципам и, конечно, не столь примитивна, как на озере Чад.

Немедленно приступаю к выполнению своих обязанностей. В прошлом году, перед первым путешествием, я очень волновался, поскольку не знал, что меня ожидает. Теперь я тоже волнуюсь, но по совершенно противоположной причине: я знаю, что меня ожидает, и потому тщательно занимаюсь крепежом, особенно трущихся деталей, из-за которых распалась в океане "Ра- I ". При этом полагаюсь не столько на технические расчеты и материалы, сколько на какой-то первобытный инстинкт, позволяющий мне предусмотреть, откуда можно ждать неприятностей.

Подготовительными работами занят весь экипаж: Тур Хейердал, душа и руководитель экспедиции, — норвежец, проживающий в Италии; Норман Бейкер — американец, морской офицер, штурман экспедиции; Жорж Сориал — египтянин, специалист по подводному плаванию, который будет следить за состоянием погруженной части ладьи; Юрий Сенкевич — советский врач; Сантьяго Хеновес — мексиканский антрополог; Кей О'Хара — японец, кинооператор; Мадани Аит Уханни — марокканец, обязанность которого — ежедневный сбор образцов загрязненной воды; наконец, ваш покорный слуга в качестве фотографа. Японец и марокканец — "новенькие" на борту нашего судна; на этот раз по семейным обстоятельствам отсутствует Абдулла Джибрин из Чада.

Основные задачи плавания: доказать возможность доисторических контактов между европейскими средиземноморскими и американскими берегами Атлантики; создать содружество людей различных рас, религий и культур. Хейердал убежден, что, если объединить их под общим знаменателем океанского путешествия, научных интересов, приключений и борьбы за существование, то есть поставить всех как бы на одну доску, получится слитная группа, спаянная и гармоничная в повседневной жизни.

5 мая — день спуска на воду "Ра-М". На мачте полощется один-единственный флаг — Организации Объединенных Наций. Работы не прекращаются все последующие дни вплоть до 17-го числа, на которое намечен выход. За это время мы успеваем заметить, что стебли начали впитывать воду, отчего лодка тяжелеет и понемногу, но неумолимо погружается на несколько сантиметров в день.

В свое время корпус "Ра-1" не пропитывали ни битумом, ни прочими веществами, опасаясь "подделки" судна в сравнении с древними канонами. Но при внимательном ознакомлении с Библией выяснилось, что строители лодок в Средиземноморье применяли для герметизации корпусов битум. Точно так же поступил Ной при строительстве своего ковчега; то же проделала и мать Моисея с папирусной корзиной, в которой отправила по водам Нила своего младенца. Тем же решили воспользоваться и мы. Правда, покрывать битумом весь корпус мы не стали, но как следует промазали стебли в местах обреза: ботаники заверили нас, что папирус впитывает жидкость только со стороны корня.

17 мая.

"Ра- II " выходит в открытый океан. Мы взяли с собой 150 терракотовых кувшинов с запасами воды на четыре месяца, законсервированные в известке куриные яйца, всевозможные сухофрукты и зелень, мясо, копчености, рис с макаронами. Кроме того, на борту устроен птичник — клетка с двумя десятками живых кур.

В этом году мы установили намного более крепкие рули и чувствуем себя теперь спокойно. Однако едва был поднят парус всего в нескольких километрах от побережья, как благоприятный, но сильнейший ветер задал нашему хорошо рассчитанному для морской навигации судну такую невероятную скорость, что корпус задрожал, и мы опасаемся, как бы не сломались рули или мостик и не повторились бы несчастья "Ра-1".

За один лишь день мы проделали более ста миль, и сердце замирало от нехорошего скрежета корпуса и снастей. На такой скорости мы пересекли бы Атлантику дней за двадцать, но это в теории, так как мощный пассат порвал нам шкот, и пришлось спускать парус.

Во время приготовления первого в нашем плавании ужина один из примусов вдруг выходит из строя, и я предчувствую, что горячим нам больше не питаться. Так и есть: другой примус не лучше. Мадани и Кей страдают морской болезнью: салаги еще. Принимаем решение сбросить в море наших кур, поскольку без примусов их приготовление потребует уйму бензина. Необходимость умертвить птиц, прежде чем расстаться с ними, вызывает большое замешательство экипажа. Однако, учитывая обстоятельства, сделать это придется.

Прилетевшая с ближних Канарских островов канарейка усаживается мне на плечо, немного отдыхает, после чего вновь устремляется куда-то к своей цели. Перелетный голубь, окольцованный в Испании, устало опускается на крышу каюты. Он легко дается в руки, мы его кормим, поим, закрепляем на лапке еще одно кольцо — с нашими опознавательными знаками и выпускаем. Голубь совершает несколько облетов судна, после чего возвращается и осторожно садится на папирус, чтобы остаться с нами почти до самого конца плавания.

20 мая проводим первый эксперимент спускаем на воду две маленькие модели папирусных лодок с записками — может быть, потом станет известно, куда их занесет течением.

Всеми овладевает усталость. Мы еще не привыкли к этой жизни, не забыли комфорт своих квартир, переживаем первую фазу трудного привыкания к примитивной жизни.

21 мая.

Приведенный в порядок парус снова водружен на мачту. Однако неожиданно наступает штиль, и "Ра- II " движется исключительно благодаря течению, скорость которого составляет два узла.

24 мая.

С крейсерской скоростью 15 миль в сутки, нас несет к африканским берегам, до которых теперь не более 10 миль. Еще один день такого штиля, и мы беспомощно упремся в землю. Согласно навигационным картам района, в это время года здесь всего лишь один процент штилей, а мы уже целых шесть дней дрейфуем с обвислым парусом.

25 мая.

Наконец-то родился ветер, океан оживился, ладья может удалиться от берега. Впрочем, есть еще опасность столкнуться с мысом Юби. В идеале следовало бы двигаться строго на запад, чтобы пройти между Африкой и Канарскими островами, но течение сносит нас на юг.

28 мая.

Прошли мыс Юби. Ветер по-прежнему крепкий, и на море волнение. В среднем делаем 60 миль в сутки.

Констатируем малоутешительное обстоятельство: волны попадают в ладью сверху, утяжеляя ее; нас мотает сильнейшая килевая и бортовая качка. Чтобы не вылететь за борт, приходится днем и ночью пользоваться страховкой. Делаем все, чтобы облегчить судно. За борт летят лишние продукты, вода, доски, веревка, хотя по опыту прошлого года мы знаем, что нет смысла выбрасывать за борт какие-то килограммы груза, если не держит папирус. Тем не менее мы полны решимости все-таки закончить плавание и достичь цели.

Хейердал, посвятивший несколько месяцев скрупулезным расчетам мельчайших деталей груза на ладье, необычайно огорчен этими вынужденными потерями, хотя и осознает вместе со всеми необходимость отказа от многого при нынешних чрезвычайных обстоятельствах.

На борту "Ра- II " проводится тест. В числе прочих задается вопрос: что предпочтительней при такой совместной жизни, как наша, — дело или слово? Каждый отвечает на свой лад. Я, естественно, предпочитаю дело, физическое усилие, от которого польза не только всем, но и непосредственно мне, поскольку я целый день чем-то занят и потом глубоко сплю всю ночь до самого утра. И это не столько привычка, сколько осознанный жизненный принцип, помогающий мне вести здоровую жизнь, поскольку в физическом действии конкретизируются мои личные наклонности: я вижу, как, рожденные моими руками, обретают жизнь полезные вещи и полезные дела.

30 мая.

Идем против пассата, который непрерывно поддувает с востока-северо-востока. Большие рули с трудом удерживают юго-западное направление. Пришедшие с севера огромные волны ударяют в правый борт судна, пропитывая папирус и окатывая нас с ног до головы. Однако "Ра- II ", в отличие от "Ра- I ", сконструирована так, что вода не остается на палубе, а медленно стекает обратно в океан.

1 июня.

Чтобы прикрыть правый борт от волн, решаем воспользоваться очень прочной запасной парусиной, которую натягиваем над каютой так, чтобы волны скатывались с нее в океан. Это действительно хорошая защита, и все же осадка нашего суденышка становится все больше и больше.

5 июня.

Двадцатый день плавания. Вот уже несколько суток идем с хорошей скоростью в нужном направлении. Преодолели почти тысячу миль, и осталось еще две тысячи. Если "Ра- II " не затонет, то дней через сорок дойдем до цели. Жизнь на борту достаточно однообразна, если не считать отдельных событий. В семь утра вахтенный рулевой дудит в рожок, возвещая побудку. Причем отнюдь не все поднимаются сразу. Первыми встаем Тур, Кей и я. Вместе с Кеем готовлю завтрак: кофе с молоком, варенье, сливочное масло, сухари, нередко овсяную кашу, иногда яичницу. За завтраком каждый подбирает себе работу. Здесь никто не приказывает. Мы сами чувствуем свою ответственность и выполняем все необходимое. В свободной и демократической атмосфере нашей жизни хорошо видно, как различная философия и различное воспитание определяют поведение человека перед лицом возникших проблем.

Некоторые ждут, когда им скажут, что нужно сделать, так как выросли в условиях, где личная инициатива не поощряется. Кое-кто видит, что нужно сделать, однако предпочитает пустить все на самотек, полагая, что "на все воля аллаха", или же прекрасно зная, что работу за него выполнят другие. Наконец, есть и такие, кто действительно работает: ежедневно подтягивает ослабшие ванты, с секстантом в руках определяет координаты судна, в 7.30, 13 и 19 часов готовит для всех пищу на камбузе, спасает целый кувшин фиников, портящихся от проникшей в них морской воды, и тому подобное. Такие люди целиком посвящают себя труду, так как с детства усвоили, что только в труде человек может по-настоящему расти. Такие люди по праву считают себя главными действующими лицами прогресса, хотя подобная точка зрения в обстоятельствах, целиком зависящих от природы, как это было на "Ра-М", зачастую оказывается ошибочной. Ведь небольшая доля фатализма, то есть признания за судьбой некоторых прав, не только не мешает, а, напротив, помогает человеку в подобных приключениях.

6 июня.

Отправляясь в плавание, мы находились на 32-м градусе северной широты. Сегодня мы уже под 22-й параллелью, и полуденное солнце, которое прежде грело с юга, теперь стоит в зените над нашими головами. Когда мы "спустимся" ниже, оно будет согревать нас с севера. За двадцать дней пути мы прошли 12 градусов широты к западу. В этой небесно-морской голубизне, где не существует километровых столбов и дорожных указателей, единственными, хотя и воображаемыми, опознавательными знаками, нанесенными на географическую карту, служат пересечения широт и долгот, делящих на дольки нашу планету. В океане солнце — единственная неподвижная точка, по которой мы

ориентируемся в своем движении к западу. С каждым новым днем оно появляется из-за горизонта все позже, и мы переводим часовые стрелки тоже на час позже, чтобы наши часы показывали местное время.

8 июня.

Сегодня воскресенье, день, посвященный богу. В океане бог всегда рядом с тобой. Его присутствие выражено не колокольным звоном или обрядами, а простором и бесконечностью. Его не нужно искать. Когда сливаешься с природой океана, в тебе появляется внутренняя гармония, та же, что царит между небом и землей, между землей и небом. Прислушиваясь и приноравливаясь к размеренной силе естественных законов, приемлешь бога.

10 июня.

Подъем, как обычно, в семь. Но прежде, чем экипаж окончательно пробуждается от сна, проходит еще полчаса. По-настоящему все просыпаются, когда слышат, что вскипел кофе. " Good morning ", " bon jour ", "доброе утро", " Sabah el Keir ", " buenas dias ", " buon giorno " — вот самые первые слова, звучащие поутру среди бескрайних волн. Жорж сменяет Сантьяго у руля не в восемь, как следовало бы, а на полчаса позже, из-за чего возникает короткая перепалка. Сегодня нам предстоит переместить повыше лежащие на палубе продукты, которые заливает водой.

12 июня.

Пятибалльный шторм. Уже двое суток мы находимся в районе, где морские течения и ветер гонят наше суденышко с особой силой. Вчера мы прошли восемьдесят миль. "Ра- II " по-прежнему впитывает воду, хотя ее конструкция гарантирует (неизвестно, надолго ли) хорошую сопротивляемость коварству океана. Оба руля и парусная рея выдерживают нагрузки, потому что сделаны из североамериканской смолистой сосны и достаточно массивны. В прошлом году на "Ра- I " к этому времени и рули и рея успели сломаться по меньшей мере пять-шесть раз. Я вдруг заметил, что веду дневник уже не каждый день: привык к существованию, где все становится самым обычным. Поначалу многое будоражит воображение, но в конце концов и к этому привыкаешь. До нашей цели, которая разбудит воображение и откроет новые горизонты, еще далеко, и океан с его китами, акулами, со всей нашей неустроенной и безалаберной жизнью по щиколотки в воде, словно ходишь по волнам, — это самые обычные будни, протекающие в дневной и ночной суете.

15 июня.

Преодолев более 1600 миль, мы проделали почти половину пути. Наша средняя скорость составила 55 миль в сутки. Обезьянка Сафи продолжает нападать на Нормана Бейкера, кусая его всякий раз, когда он оказывается возле нее. Никак им не удается найти общий язык. Норман старается объяснить животному, что сумел укротить даже собственного сына, капризного и своенравного. Внимательно выслушав американца, Сафи кусает его за ногу. Тогда Юрий — он ведь русский — протягивает Сафи орех, думая, видимо не без удовлетворения, что американцам не дано понимать животных и что Сафи инстинктом чувствует приятных людей.

17 июня.

Все меньше остается питьевой воды. Одни кувшины почему-то полупустые, другие разбились, в некоторые попала морская вода. Поэтому пьем мало. Рис и макароны варим в морской воде. Решаем ежедневный рацион питьевой воды снизить до одного литра в сутки на человека, к тому же каждый должен часть своего рациона отдать на готовку пищи. Из-за нехватки пресной воды остро встает проблема личной гигиены, что сказывается на нашем внешнем виде: волосы на голове слиплись, борода торчком, от солнца и соли покрывается язвами кожа; самая тяжкая проблема — ноги в постоянной сырости. Впрочем, нет худа без добра: исчезли... мозоли.

18 июня.

В то, что произошло, трудно поверить: сломался сделанный из американской смолистой сосны большой руль. На сбившуюся с курса ладью обрушиваются волны десятиметровой высоты. Парус хлопает так, что едва выдерживают барабанные перепонки. Приходится опустить его, чтобы не разорвался или не переломил мачту. Эта операция трудна и рискованна, поскольку ванты, которыми яростно играет ветер, хлещут по лодке и людям. Мы во власти водных вершин и провалов, ежесекундно меняющегося водного ландшафта, затягивающего нашу скорлупку в свои водовороты. События развиваются мгновенно. Положение становится драматическим, и, похоже, плавание идет к концу, как на "Ра-1". А ведь всего несколько часов назад ничто не предвещало ненастья! Мы даже хотели выбирать место, где пристанем к берегу. Не самую первую сушу на нашем пути — Барбадос, а Тринидад или, еще лучше, побережье Венесуэлы, а может быть, даже — почему бы и нет — берега Юкатана!

19 июня.

Одного оставшегося руля недостаточно для управления лодкой. Все мы ломаем голову над тем, как восстановить сломанный на две части руль. Из двух обломков выбираем тот, что подлиннее, однако его надо как-то закрепить, и это еще одна проблема, поскольку он не достает до мостика. В результате решаем прикрепить к длинному обломку тяжеленную лопасть и всю конструкцию опереть не на горизонтальный шест, а на настил мостика. Эта операция занимает целые сутки, в течение которых нас то и дело захлестывали волны. Чтобы кого-нибудь не смыло в океан, все привязаны страховочными концами к "Ра- II ". Но и при этом огромных усилий стоит просто удержаться на ногах, так как наша скорлупка скачет по волнам, словно жеребенок. Понемногу шок, вызванный создавшимся на борту чрезвычайным положением, проходит, и мы, задыхающиеся, насквозь мокрые и едва не падающие от усталости, воспринимаем уже все происходящее, как самое обычное дело.

20 июня.

"Ра- II " идет под четвертушкой паруса. Увеличить парус мы не решаемся, поскольку рулевое управление ненадежно. Теперь вахтенным приходится орудовать и руками и ногами, а поскольку в нынешних условиях для управления лодкой одного человека мало, решаем учредить двойные вахты по два часа. Скорость ладьи увеличивается. Море по-прежнему штормит, небо затянуто тучами, папирусная лодка почти целиком погрузилась в океан. Над водой возвышаются лишь корма, нос, мостик, каюта и мачта. Плохо дело — все промокло: и сенные матрасы, и продовольствие, и мы сами. У всех серьезное раздражение кожи.

22 июня.

Преодолев 40-й градус западной долготы, мы как бы входим в американские воды. Такое событие отмечается особым легким ужином — манной кашей с сахаром.

24 июня.

Проделав свои расчеты (мы их всегда ожидаем с большим нетерпением), Норман сообщает, что нами пройдено 67 миль. В ответ раздаются радостные крики. После штормовых перипетий, длившихся несколько дней, вновь появляется какая-то надежда.

25 июня.

Радиолюбитель с Барбадоса сообщает, что к нам приблизится океанографический корабль ООН, если мы готовы оказать содействие в исследованиях загрязнения океана. Экипаж "Ра- II ", который с первого дня своего плавания подбирает в океане комки нефти, согласен с этим предложением. Обещаем также помочь ученым в определении плотности океанской фауны.

Перспектива встречи радует нас еще и потому, что, по счастливому совпадению, оба судна — древнее и современное — идут под флагом Объединенных Наций. В эти же дни до папирусной ладьи доносятся сквозь эфир добрые пожелания Генерального секретаря ООН У Тана. Все же, несмотря на ободряющие сведения, действительность весьма горька: ежедневный рацион воды не превышает пол-литра на человека. В то же время для обезьяны, голубя и утки полный дневной рацион составляет литр: животные не выносят ограничений.

27 июня.

Перелетный голубь с кольцом на лапке "27773-А-68-Испания", который вместе с нами путешествовал больше месяца по океану, теперь покидает нас. Наверное, почуял землю или приближающийся циклон.

29 июня.

Адская ночь. Тьма. Море штормит. Поминутно изменяющий свое направление ветер обрушивает на нас шквал дождя, гонит лодку то к северу, то к югу. На палубе весь экипаж отчаянно и тщетно пытается маневрировать парусом и рулем. Бросаем на воду плавучий якорь, чтобы удержать ладью в наиболее выгодном положении — кормой к волне. Благодаря расчетам Нормана вычисляем, что находимся в том же районе, где в прошлом году были вынуждены покинуть наше первое папирусное судно, то есть в 600 милях от американских берегов.

30 июня.

После целого дня долгих переговоров по радио, после того, как мы неоднократно сообщали свои координаты, уже в сумерках к нам подходит "Кальмар", океанографический корабль Объединенных Наций. На борту "Ра- II " всеобщее ликование.

1 и 2 июля.

"Кальмар" сопровождает нас в течение двух дней. Члены его экипажа посещают нашу папирусную ладью. На них производят сильнейшее впечатление условия, в которых восьмерым "морякам Солнца" пришлось и еще придется совершать свое легендарное путешествие. К сожалению, два дня пролетают как одно мгновение, и "Кальмар" уходит своим курсом, приняв на борт взятые нами образцы загрязненной атлантической воды вместе с отчетом Тура Хейердала.

4 июля.

Вчера мы прошли всего 36 миль при сильном ветре и волнении. Вполне возможно, что наше суденышко оказалось в районе, где сталкиваются два течения, вздымая волны и создавая водовороты. До Барбадоса осталось 540 миль, но изо дня в день "Ра- II " все больше погружается в воду. Было бы обидно тонуть второй раз, и вся надежда только на скорость. Спасаясь от сырости, переселяемся на крышу каюты, где едим, пьем — словом, живем.

6 июля.

До Барбадоса 400 миль. Это и много и мало. Много потому, что непогода продолжается, а мало — в сравнении с пройденными милями и пережитыми трудностями. Выдержит ли судно? Вот причина наших постоянных опасений.

7 июля.

Ночью хлещет тропический ливень; он обрушивается на нас с такой силой и в таком количестве, словно мы все купаемся в воде, словно океан и небо слились в сплошной поток. Струи дождя не дают дышать, но мы подставляем лица потокам ливня, пьем пресную дождевую воду, которая моет и освежает наши насквозь просоленные тела. Беспрерывно протираю тряпкой компас, чтобы видеть стрелку. Дежурим на мостике вдвоем с Кеем и изо всех сил сражаемся с рулями и шкотами, стараясь держаться курса. Утке, свободно живущей на крыше каюты, ливень доставляет большое удовольствие. Она пьет дождевую воду и плещется в лужах.

8 июля.

Атлантика непредсказуема. Течения изменили свое направление, и вода приняла голубую окраску: из ярко-лазурной сделалась темно-зеленой. Пассаты и течения Канарских островов, устремлявшиеся прямо с востока на запад, теперь испытывают влияние ветров и течений с юго-юго-запада, благодаря чему нас отнесло к северу от предполагаемого маршрута. Теперь, наверное, будет нелегко попасть к Барбадосу — первой, по расчетам, американской земле на пути "Ра- II ".

Будучи офицером американского флота, то есть современным специалистом, Норман проложил наш курс и утверждал, что мы движемся в направлении, скажем, 270 градусов к западу. Однако я убежден: ветры и течения пока что несут ладью к Вест-Индии, и это подтверждается тем, что без паруса и со сломанными рулями, то есть на неуправляемых ладьях, можно было так или иначе попасть в Америку по прямой линии. Мы же бороздим Атлантику зигзагом, поэтому логично утверждение, что естественные силы, которым мы вверили себя, вполне могли в древние времена переносить мореплавателей к берегам запада.

12 июля.

Запахло землей, деревьями, людьми. Под утро десятки шлюпок выходят нам навстречу из Бриджтауна. Встреча выливается в настоящий праздник жизни и красок, подлинный карнавал. Все мы необычайно взволнованы, так как после 57-дневного плавания, преодолев 6100 километров в океане, наконец-то ступим на твердую землю, которая еще несколько часов будет казаться нам неустойчивой, как судовая палуба в океане. Таково ощущение всех мореплавателей. Но мы скоро привыкнем к твердой суше, ибо рождены, чтобы жить на земле, а не на воде. Великий замысел Тура Хейердала увенчался успехом, и мы гордимся, что способствовали его осуществлению.

Научный разговор о целях экспедиции "Ра- II " начался с момента прибытия в порт. Предоставим специалистам делать необходимые выводы. Но вывод о том, как восемь человек различных рас, языков и национальностей сумели сплотиться в единый коллектив, сделал сам Генеральный секретарь ООН У Тан, устроивший в нашу честь прием в Нью-Йорке.

 

Мои морские приключения на этом не кончились. Я решил испытать, что значит пересечь океан на борту современного судна, и в 1973 году, прилетев в австралийский город Сидней, поднялся на борт яхты "Си-Эс энд РБ" под командованием Доя Малингри, чтобы принять участие в самом протяженном и самом трудном этапе "парусной регаты вокруг света" (около 9000 миль). От Сиднея до Рио-де-Жанейро.

Я совершенно не разбираюсь в парусных судах и волновался, как может волноваться взрослый человек, меняющий профессию или записывающийся в школу для "умственно отсталых". Я даже приобрел морской энциклопедический словарь и, перелистывая его, окончательно запутался. На 700 страницах словаря разместилась морская терминология, настолько необычная для "сухопутной крысы", что сильно смахивает на какой-то чужой язык. Насколько все было проще на древней папирусной ладье "Ра"!

Задерживаемся в Сиднее на 15 дней, чтобы надраить яхту, залатать паруса, порванные ветрами на предыдущем этапе, запастись продовольствием и водой на два месяца для пяти человек — шкипера Доя Малингри (капитана), Карлы Малингри Нотарбартоло, Сандро Лойяконо, Микеле Меды и меня.

29 декабря 1973 года в 18 часов начинается этап Сидней—Рио-де-Жанейро, мое новое приключение.

Многообразны и непредсказуемы были чувства, которые я испытал во время этого этапа. Но больше всего запомнилось то, как нам удалось наконец разглядеть страшный мыс Горн и благополучно миновать его.

...В 16 часов 1 февраля 1974 года замечаем острова Диего-Рамирес, в 75 милях от мыса Горн. На островах с их вечной непогодой обитают альбатросы и пингвины, которых мы наблюдаем вблизи, так как проходим между Большим островом и Северным рифом. Острова выглядят призрачно и имеют благодаря мхам и лишайникам зеленоватый оттенок.

Английское океанографическое судно "Эндуранс" уже двое суток находится у мыса Горн для оказания помощи яхтам регаты. "Эндуранс" сообщает по радио, что идет нам навстречу.

Это судно, несколько дней существовавшее для нас только в эфире, внезапно появляется прямо перед нами, как привидение.

Слева по борту наблюдаем затянутый серыми облаками мыс Горн. Ура! Словно на Эверест забрались. Позади Тихий океан, прямо перед нами — Атлантический, милый и родной, словно Адриатика.

На "Эндурансе", вплотную подошедшем к "Си-Эс энд РБ", проигрывают на полную мощь судовых динамиков итальянскую песенку "Санта Лючия"...

Поднимаем наш итальянский флаг и в честь этого события пьем прямо из горлышка бутылки шампанское. Погода не слишком скверная, и мыс Горн нам виден в лиловом освещении, очень похожий на то, как его описывают.

Мыс Горн — наводящая страх заветная цель яхтсменов. Ура! Он позади! Теперь, будто спускаясь с вершины, мы слегка расслабились и даже бури на пути к Рио, гораздо более жестокие, встретим намного спокойнее, ибо знаем, что, двигаясь к северу, от бури к буре, будем все дальше уходить от льдов и все больше приближаться к широтам, где солнце излучает не только свет, но и тепло.

В течение 52 дней я делил вместе с Доем, Карлой, Сандро и Микеле все перипетии морской жизни. Я жил, словно птицы, которые обитают далеко от земли, в открытом море.

Мне никогда не забыть моих новых друзей, с которыми я познакомился на борту "Эндуранса", и точно так же я не забуду сопровождавших меня морских птиц: странствующего альбатроса с трехметровым размахом крыльев и весом около 13 килограммов, самого крупного из всех попадавшихся на нашем пути, порой за 3000 миль от берегов; элегантного королевского альбатроса со стремительным телом и размахом крыльев до 3,5 метра. Не забыть мне и антарктических буревестников, летающих в самую бурю, наслаждаясь ветром и штормом — своей родной стихией.

Но морские птицы периодически возвращаются на берег вить гнезда. И мы тоже соскучились по земле.

Из дневника экспедиции по маршруту Марко Поло

Я человек своего времени, воспитанный с верой в то, что "завоевать" означает достигнуть намеченной цели. Я поднимался на горные вершины всех континентов и первым достиг множества рубежей. Подобно почтовой посылке, я устремлялся в путь лишь для того, чтобы прибыть в какое-то место назначения, путешествовал только для того, чтобы достичь какой-то цели, влекомый быстрыми транспортными средствами и вечно не успевающий разглядеть все как следует на своем пути, спеша выполнить намеченное и скорее вернуться домой.

На сей раз я хочу "пожить" в своем путешествии. Если нечего больше открывать на Земле, то человек по-прежнему остается достойным предметом для изучения.

Верхом на коне, подобно Маттео, Николо и его сыну Марко Поло, я проделаю от Венеции до Пекина знаменитый "шелковый путь", наиболее древний из всех путей, связывавших народы Запада с народами Востока. Преданная забвению, эта дорога стала сегодня легендой, а многих связей больше не существует. Итак, я пройду по дороге Солнца.

Идея совершить такое путешествие родилась в 1971 году. Для осуществления этого замысла требовалась куча денег, которых у меня не было. На передвижение по территории разных стран на всем пути длиной в 10 тысяч километров (пустыни, высокогорья, народы, говорящие на незнакомых языках) пришлось с большими трудностями добывать разрешение на нас самих и на животных. У Поло была в качестве пропуска "золотая табличка", которая обеспечивала ее предъявителям неприкосновенность. Так или иначе, но мне удалось преодолеть эти первые затруднения, и главным образом денежное, заручившись финансовой поддержкой газеты "Доменика дель Коррьере", итальянского радио и телевидения, а также двух моих друзей, которые верили в успех экспедиции.

Первым делом я несколько раз внимательно прочитал "Книгу" Марко Поло. Затем, использовав ее как путеводитель, проложил на современной географической карте наш будущий маршрут.

Мы тронемся в путь из Айяса, на северо-западном побережье залива Искендерон в Турции (от Венеции до Турции Поло шли морским путем). Сегодня это маленький городок, принадлежащий, однако, истории человечества, так как в древности, когда он назывался Иссус, Александр Великий одержал здесь победу над Дарием. Во времена Марко Поло он назывался Лайяс.

Из Турции мы перейдем на территорию Ирака. Древние географы называли этот район Месопотамией, "Междуречьем", страной, располагавшейся между реками Евфрат и Тигр. Ирак представляет собой естественный коридор, соединяющий Восток со Средиземноморьем. В течение тысячелетий различные народы и цивилизации породили здесь невероятное слияние обычаев и нравов. Мы пройдем под тем же самым солнцем и под теми же звездами, что тысячи лет назад сияли над пышными висячими садами позолоченных дворцов Навуходоносора.

В Багдаде мы расстанемся с лошадьми и продолжим путешествие вплоть до Персидского залива по водам Тигра, близ легендарного рая земного, где до сих пор сохраняется дерево Адама и Евы. Подобно Марко Поло, мы на древних парусных лодках пересечем Персидский залив, доберемся до Ормузского пролива и высадимся на персидской земле. От Ормузского пролива Поло намеревались двигаться в сторону Китая по морю, однако, привыкшие к великолепным кораблям своей республики, отнеслись с недоверием к грубым, примитивным судам, строившимся в Ормузе. Поло продолжили путь по суше и, так как на дороге к Керману хозяйничали банды грабителей, присоединились к торговому каравану. Сильная жара вынуждала караванщиков двигаться ночью, а днем они отдыхали в тени шатров. Через трое суток путники преодолели перевал высотой 4000 метров и спустя еще восемь дней прибыли в Керман. Замечательный город пришелся по сердцу троим венецианцам. На многолюдных базарах они сумели приобрести превосходную бирюзу, добытую в окрестных горах.

Из Ирана — в Афганистан. В этом отдаленном уголке Азии расположена "загадочная земля афганцев", где встретились Россия и Китай, Индия и Персия. Это типичный транзитный край. С давних времен армии завоевателей и орды разбойников заполоняли ее долины, спускаясь к манящей Персии, в то время как караваны отважных купцов с большим трудом поднимались к ее перевалам. Именно в этих местах, по сведениям Марко Поло, находилось таинственное местечко Мулехет, где обитал "Горный владыка".

Я пройду со своим караваном и через Герат, где в тени древних городских стен и храмов люди до сих пор судачат о Марко Поло, из рода в род передавая от отца к сыну рассказы о его удивительных приключениях. Затем на территории Афганистана мы преодолеем "Крышу мира", высочайшую часть Земли. Вместе с караванами, которые до сих пор ходят через Гималаи, мы преодолеем перевал Вахир высотой 5000 метров, где берет начало долина Вахан, ведущая в Китай (Китайский Памир).

Из Венеции — в Пекин. Меня влечет непредсказуемое. Поскольку я отправляюсь не в "организованную туристской конторой экскурсию", то непредсказуемого, надо полагать, будет с лихвой. Открыть для себя прошлое, чтобы понять настоящее, — вот главная тема моего путешествия. Мы будем продвигаться вперед потихоньку, не торопясь, с помощью ветра и лошадей, как передвигались наши прадеды. Придется, может быть, и поскучать. Но, с другой стороны, я уверен, найдется немало причин разогнать любую скуку.

Мы отправимся в конце сентября и пробудем в пути предположительно год.

Сколько нас будет? Четверо от самого начала до самого конца: я, Эрманно ди Карло в качестве специалиста по лошадям, Миммо Ланцетта — фотограф и мой сын Лука.

Эрманно ди Карло 38 лет. Он руководит в Барбании Канавезе конноспортивной школой. Женат, имеет сына. А лошади для него, как говорится, "кровное дело жизни". Он будет в пути выбирать по мере надобности лошадей для покупки и распределять вьючный груз. Миммо Ланцетта — из Лекко, а живет тем, что собирает кораллы в Сардинии.

Следует, видимо, объяснить, зачем я беру с собой моего старшего сына, четырнадцатилетнего Луку. Не так давно, когда я читал "Книгу", жена, уже давно привыкшая к моим постоянным отъездам, сказала:

"Карло, взял бы ты с собой Луку в эту поездку по следам Марко Поло в Китай. Парню уже четырнадцать лет, он заканчивает восьмой класс, а ты еще до сих пор никуда его с собой не брал. Пора ему побыть вместе с отцом".

Не дав мне опомниться, жена продолжала:

"Возьми с собой сына, Карло. Ты сделаешь для него доброе дело. Год, проведенный с тобой, поможет ему повзрослеть и стать мужчиной. Конечно, я понимаю, это опасно, но вместе с тобой... Ты отец и сможешь ему помочь".

Больше месяца я раздумывал. Меня восхищала душевная сила жены. Наконец мы вместе спросили у Луки, согласен ли он поехать со мной в Китай. Лука пришел в явное замешательство: "Папа, а как же мопед, который ты обещал мне купить к окончанию восьмого класса? Ну ладно, папа, я поеду с тобой в Китай. Когда вернусь, сдам экзамены экстерном за два года".

И вот Лука, приблизительно того же возраста, что и Марко Поло, отправляется в дальний путь.

Предлагаю вашему вниманию несколько моих записей из дневника этого путешествия, которому, к сожалению, по вине бюрократии пришлось оборваться на границе с Китаем.

Воскресенье, 8 октября.

6.30 утра. Первые утренние часы полны жизни. Прозрачен свет зари, еще не прогретой солнцем; на дорогах и базарах полным-полно людей, животных и машин. Машины весело носятся среди всеобщей сутолоки, громко сигналя и едва не наезжая на прохожих. Мы идем на рынок животных, в пыльное столпотворение овец, коз, кур и ишаков.

Наше появление на рынке вызывает большой интерес. Нас сопровождает Эратли, военный в чине сержанта, назначенный самим министром информации и туризма. Ему 60 лет. Он будет вместе с нами на всем пути через Турцию. Имя Эратли переводится, как "солдат на коне"; его семья всегда носила это имя. Лошадей на рынке немного. Но едва Эратли и Эрманно выказывают к ним интерес, как добрая сотня посредников высыпает на улицу, останавливая всех лошадей подряд, даже тех, которые тянут повозки с людьми. В числе прочих мы купили и пару таких лошадей. При этом на протяжении всех торгов пассажир повозки, крестьянин, везший куда-то кур в клетках, оставался сидеть на своем месте до тех пор, пока лошадей не выпрягли.

В конце концов я приобрел тринадцать лошадей, заплатив за каждую от 30 до 80 тысяч лир. Они малорослые, худые, зато легко переносят солнце, жажду, а едят мало и редко. Спрашиваю у Эратли, смогут ли они доставить нас с берегов Средиземноморья в пустыню, а также в горы, на высоту 3000 метров. Тот разводит руками: "Иншалла!" ("На все воля всевышнего!")

Понедельник, 9 октября.

Начинается рамадан, мусульманский пост, который продлится целый месяц. Теперь с трех часов ночи до пяти часов пополудни нельзя ни пить, ни есть, ни курить. Мне подсказывают, что и нам нельзя

будет есть, пить и курить на виду у всех, ибо это воспримут как богохульство, а мы окончательно зарекомендуем себя "неверными". Появляться в местных кишлаках в шортах, с обнаженными ногами — настоящий скандал. Не знаю, правду ли говорят, но знаю наверняка, что мы будем следить за собой, стараясь не обидеть своим поведением местных жителей и не нанести оскорбление чужим традициям. Разумеется, мы не носители истины и цивилизации. Мы простые пилигримы, приготовившиеся слушать, смотреть и учиться.

Вторник, 10 октября.

Мы в Айясе. Напротив Искендерона, что в заливе Искендерон. Сегодня Айяс носит название Юмарталик ("город яиц"). Во времена Марко Поло, который именно отсюда отправился в свое долгое путешествие, город назывался Лайяс и служил штаб-квартирой Запада (в особенности венецианцев и генуэзцев) в торговле с Востоком. В древности, как я уже говорил, это место называлось Иссус, и Александр Великий разбил здесь Дария. Сама история запечатлелась в улицах, стенах домов, человеческих лицах Люди, родившиеся на земле, история которой измеряется тысячелетиями, подобно камням, несут на себе следы прошлого. Здесь история лепит человека. В других же местах, например в Америке, человек, не имея прошлого, волей-неволей ощущает себя творцом истории.

Среда, 11 октября.

Отправляемся. Пришлось в эти дни немало потрудиться, чтобы упаковать все наши вещи. Вот усядемся в седло, тогда наконец и отдохнем.

Рассчитывали тронуться в путь на рассвете, однако все готово лишь к половине одиннадцатого. Садимся верхом на лошадей, оглядываем друг друга, сами себе желаем счастливого пути. Вот и все.

Великое приключение началось. Экспедиция Марко Поло снова стала реальностью. Семеро мужчин, тринадцать лошадей и повозка.

Турция

Четверг, 12 октября. Уже в первый день пути совсем вышла из строя одна лошадь. К тому же сломалась повозка, на ней шесть центнеров груза, и три лошади расковались. Потребовалось четыре часа работы, чтобы караван отправился дальше. Когда все окончательно готово, часы показывают восемь утра, а на деревенской площади толпится народ. Но мы здесь ни при чем: режут овцу для мясной лавки. Покидаем Мисис, который во времена крестовых походов именовался Мамистрой и использовался генуэзскими торговцами для хранения товаров. Нас ожидает трудный день: во что бы то ни стало добраться до Аданы.

Пятница, 13 октября.

В Адану мы все-таки попали, — правда, ценой неимоверных усилий. По дороге пили воду из колодцев, а повозка дважды застревала в песке. Не привыкли мы к такой жизни. Каждая неожиданность, даже минимальная, выводит нас из себя. Дело дошло до того, что наш проводник и турецко-английский переводчик Нихат Козар, двадцатипятилетний юноша, заявил, что только сумасшедшие могут добровольно взвалить на себя такие трудности, и бросил нас на произвол судьбы.

Не могу не сравнить поведение Козара с поведением Сайда. Это цыган, которого я нанял за две тысячи лир в день. На таких мир держится. Он смотрит за лошадьми, спит рядом с ними и готов обслуживать всех нас круглые сутки. Тем не менее решаю нанять еще одного человека, чтобы помочь Сайду управляться с лошадьми. Здесь же, в Адане, нахожу такого по имени Давид. Заодно перестраиваю караван, который движется чересчур медленно. Покупаем дополнительную повозку и бросаем в нее вьюки. Еще две лошади выходят из строя. Обмениваю их на одну крепкую и здоровую, приплатив сорок тысяч лир.

Суббота, 14 октября.

Разбиваем лагерь у ворот Тарсуса, родины Святого Павла, на большой магистрали, ведущей от моря к Анкаре. Сотни автоцистерн мчатся по асфальту, полируя его до блеска, так, что лошади скользят и падают, как на льду. Во время одного из таких происшествий Карло Каффари, оператор телевидения, который вместе с журналистом Витторио Манджили сопровождает нас на этом этапе, получил сильнейший удар лошадиным копытом и вынужден продолжать путь в повозке.

Воскресенье, 15 октября.

Оставляем позади равнину и направляемся к так называемым воротам Киликии — узкому ущелью Гюлек-Богази на высоте 1050 метров, проходу "восток — запад", которым в свое время пользовались Кир, Александр Великий и крестоносцы. Чем выше в гору, тем все круче дорога.

И вот крушение: летит под откос наша повозка. Одиннадцать часов дня, жара, и нет воды. Повозка валяется под откосом метрах в двадцати от дороги; вокруг разбросана поклажа. К счастью, люди и лошади целы. С большим трудом удается кое-как исправить положение. Все произошло оттого, что пронесшаяся мимо автоцистерна внезапно включила сирену, до смерти напугав лошадей, которым и без того приходилось несладко на крутой и скользкой асфальтовой дороге.

Починив повозку, трогаемся дальше, естественно вписываясь в жаркий древний ландшафт. Местные люди привычно переносят солнце, подобно оливам с их жесткой древесиной. Ночуем на постоялом дворе, расположенном в узкой, заросшей деревьями долине, где течет свежая вода.

Вторник, 17 октября.

Пройдя ущелье Гюлек, останавливаемся в Позанты, древней сторожевой крепости у "ворот Киликии".

Возникла проблема: без резины на подковах некоторые из лошадей не в состоянии продолжать подъем по асфальтированной дороге в направлении перевала Кайякавак-Гасиди на высоте 1584 метра. Однако здесь, в Позанты, никто не соглашается поставить "на резиновый ход" наших животных. Приходится делать это самостоятельно, разрезав ножичками покрышку от грузовика. На каждое копыто уходит по целому часу.

Среда, 18 октября.

Трогаемся в путь еще затемно. Холод нешуточный. Лука, который в Позанты купил себе бельчонка (такого маленького, что приходится выкармливать его молоком), держит звереныша за пазухой, чтобы тот не замерз. После 56 километров дороги останавливаемся, выбившись из сил. Прошли перевал Кайякавак и разбиваем лагерь под шквалами снежной бури.

Четверг, 19 октября.

Буря кончилась. Промокшие и голодные, мы забились в палатку, причем я очень опасался за Луку. Но тот, не расставаясь с бельчонком, заснул как убитый. Всю ночь, дрожа от холода, я смотрел на него, спящего, и это придавало мне сил, помогало превозмочь все неудобства ночевки. Утром кое-как встаем и отправляемся за нашими лошадьми. К счастью, накануне мы набрели на какую-то строящуюся станцию техобслуживания, где и разместили лошадей, иначе те погибли бы от холода.

Вскоре все невзгоды забыты. По мере того как мы спускаемся, солнце прогревает воздух. Жуем вкуснейшие яблоки, сорванные во фруктовых садах, которые, словно оазисы, зелеными пятнами украшают холмистый пейзаж, раззолоченный ячменными полями. Нигде не видно ни одной женщины, и все же мы чувствуем на себе их неотрывные взгляды, проезжая через селения. Женщины как бы отсутствуют. По древнему обычаю они исключены из общественной жизни.

Пятница, 20 октября.

Останавливаемся в Нидже, чтобы сменить негодных лошадей. Некоторым из местных жителей уже известно, что мы следуем по стопам Марко Поло; другие принимают нас за бродячих артистов. Для них мы странные, непонятные и наверняка полусумасшедшие типы, которым все дозволено.

Суббота, 21 октября.

Наш путь лежит через заснеженные горы Каппадокии, по местам, описанным в Библии. Холодно: 4 градуса ниже нуля. Больше всех страдает Сайд. Он целый час сидел на облучке повозки, не в силах сопротивляться холоду, и промерз до костей. Неожиданно бедняга испускает жалобный крик и валится на дорогу. Караван встает. Вырвавшийся из упряжи племенной жеребец едва не затаптывает нашего Сайда. Парень (ему 19 лет) совершенно окоченел. Делаем ему укол корамина, растираем его, натягиваем на него несколько свитеров, и через некоторое время он снова берется за вожжи. Почему Сайд чуть не погиб от холода? Потому что рос один-одинешенек, и никто не научил его проявлять осторожность в жизни. Простодушный, щедрый, он ежедневно рискует умереть от холода, голода или усталости.

Воскресенье, 22 октября.

Гёреме и Ургюп — подлинные чудеса Земли. Мы в знаменитой эрозионной впадине Каппадокии. По сведениям специалистов, почвы этого района сложены из нежного вулканического туфа, на котором эрозия начертила фантастические профили. Производящий необычайное впечатление пейзаж дополняется красотой многочисленных христианских церквей и монастырей, давным-давно заброшенных, но по сей день живых благодаря воспоминаниям о некогда обитавших здесь анахоретах. На протяжении двух дней мы скачем, очарованные, по "каминам фей" — высеченным в скалах церквам и монастырям. Похоже, люди и природа потрудились здесь совместно. Скальные помещения, в которых до сих пор живут целые семьи,— вовсе не пещеры, а самые настоящие дома с этажами, лестницами, расписными стенами, кухнями, спальнями, часовнями.

Таких сохранившихся поселений множество. Осматривая их, мы повсюду встречаем группы молодых хиппи.

Четверг, 26 октября.

Покидаем очаровательный Гёреме и устремляемся к Кайсери. По холмам рассыпались тысячи и тысячи овец. Пейзаж мягкий, приятный. Чувствуется, что здесь у человека бывает время заглянуть себе в душу. Понятно, почему в таком ландшафте могли возникнуть самые крупные из философских и религиозных направлений, оказавшие влияние на значительную часть человечества. Как хотелось бы сейчас иметь быстроходную удобную машину, которая переносила бы меня по нашему маршруту с этапа на этап, но вместе с тем хотелось бы иметь еще больше времени, чтобы пожить здесь, на этих землях, среди местных пастухов, и, может быть, остаться у них навсегда.

Ликуя, галопом врываемся в Кайсери. Это большой город. Нас задерживает полиция, поскольку увязавшаяся за нами толпа создает помеху уличному движению. Предъявляем официальную грамоту, выданную турецким министерством информации, и полицейские помогают нам отыскать конюшню для лошадей и хорошую гостиницу для нас самих.

Пока что позади 500 километров. На машине мы покрыли бы такое расстояние всего за один день.

Вчера вечером погиб бельчонок. Спрятавшись от всех, Лука, долго плакал.

Болотные люди

Неторопливо несут свои илистые воды Тигр и Евфрат среди пыльных иракских долин, обрамляя Месопотамию — колыбель древней ассирийско-вавилонской цивилизации. Затем обе реки сливаются в одну. Получившаяся от их слияния водная артерия называется Шатт-эль-Араб. Эта река, пересекающая территорию, где некогда процветала цивилизация халдеев и где, вероятно, родился Авраам, образует обширные болота, которые, если верить легенде, остались здесь со времен Сасанидов (правящая династия персидских шахов с 226 по 651 год нашей эры). Однако недавние исследования показали, что на самом деле болота гораздо старше и относятся к периоду, предшествующему шумерской цивилизации (XXV век до нашей эры).

Когда углубляешься на лодке в бесконечные просторы болот Шатт-эль-Араба, единственным ориентиром служит солнце. Все остальное — сплошная водная гладь, прерываемая зарослями камыша. В воздухе висят зимородки. Они внимательно вглядываются в водную поверхность и вдруг пикируют, охотясь на рыбу. Неожиданно из-за густых зарослей камыша появляется деревня Аль-Сухайн. Фантастическим, нереальным видением выплывает она, словно из сказки. Десятки камышовых хижин (приблизившись, мы видим, что для их постройки использованы не только стебли камыша, но также грязь и листья) будто плывут по прозрачной воде; на самом деле течет и движется вода, а дома, естественно, стоят на месте, укрепленные на искусственных островках, также сооруженных из стеблей камыша и грязи. На каждом таком острове есть хижина, хлев, огород, и на каждом живет семья.

На самых больших островах возведены наиболее значительные сооружения "мудхиф" — дома для гостей. Нас принимают в освященном "мудхиф" — деревенской мечети, куда открыт доступ лишь мужчинам, и мы слушаем "муфти" (священника), читающего Коран. "Муфти" — пожилой священник. Он почитается как высшая власть в деревне. Болотные арабы слушают его речь молча, даже с робостью. У священника зычный голос и древний апостольский облик. По окончании проповеди мы спрашиваем, можно ли нам причалить к другим островкам и осмотреть жилища. Однако "муфти" отвечает, что, согласно его религии, он не может этого позволить — грех.

Лишь издалека удается мне тайком сфотографировать эпизоды местной жизни. Я — "неверный". Никогда и нигде еще, как здесь, несмотря на все дружелюбие этих людей, я не чувствовал такого барьера некоммуникабельности с себе подобными. Я легко устанавливал общение с туземцами Амазонии, Новой Гвинеи, Африки. Здесь же над всем довлеет наследие тысячелетней цивилизации, словно воздвигнуты непреодолимые стены, за которыми хранится взаперти некая культура, недоступная человеку с иным кредо, иными обычаями.

Путешествуя по этим землям, свидетелям далеких событий, навсегда вошедших в историю человечества, я начинаю всем сердцем и разумом постигать, что Запад и Восток не только географические определения, но и понятия, выражающие наличие границы между двумя различными мирами, не раз за всю историю вступавшими в конфликт друг с другом. Гораздо более, чем океаны, людей разобщают уклады жизни.

Из всех арабов жители этих бесконечных болот — единственные не пользующиеся верблюдом. Вещи и людей перевозят на легких, юрких каноэ — "масхуф", которыми и мужчины и женщины здесь ежедневно пользуются.

Экономика болотной жизни основана на малочисленных видах деятельности, не менявшихся с течением веков. Это выращивание риса, рыболовство, разведение так называемых водяных буйволов. Работа разделена между всеми поровну. Мне приходилось видеть, как мужчины выходили на рыбалку в ночь, обрабатывали рисовые плантации, гнали на береговые пастбища стада буйволов; я видел, как женщины отправлялись с рассветом на те же рисовые плантации, выпекали на маленьких островках хлеб, подкладывая в глиняные печи тростник и сухой навоз, занимались стиркой, не упуская из виду ребятишек, которые плескались тут же в воде.

Жизнь внутри древней болотной общины регулируется точными неписаными законами. Например, рыбу и рис свозят к старейшине деревни, и тот распределяет их между жителями Аль-Сухайна. Оставшиеся продукты подлежат продаже или обмену; выручка делится между семьями.

На самом крупном острове Аль-Сухайна иракское правительство построило школу — единственное каменное сооружение в деревне. Ребятишек привозят туда на каноэ. Перед тем как покинуть деревню, мы посетили эту маленькую школу и услышали веселые детские голоса, которые нараспев выговаривали уроки.

Спускаясь по большой реке, то и дело замечаешь кучи песка и бесформенные нагромождения кирпичей, слепленных тысячи лет назад из речного ила. Почти все они рассыпались от времени, превратившись в пыль. Точно так же, как и народы, возводившие из них свои горделивые оплоты войны и мира.

Я гляжу на проплывающие за бортом глиняные плотины, и разбегающиеся от нашей лодки искрящиеся волны кажутся мне похожими на зеркало времени. Больше часа я не могу оторваться от этого волшебного зрелища. Глаза не устают. Ничто не тревожит разум: ни предметы, ни люди, ни события. И на меня нисходит безмятежность.

Пустыня

Чтобы попасть в кишлаки белуджей (так называется этническая группа, возникшая от смешения иранского и индийского населения, разбросанного по чертовски негостеприимным землям Белуджистана), нам пришлось углубиться в пустыню Лут (Деште-Лут. — Прим, ред.), наиболее низменную часть Иранского плоскогорья. Она представляет собой обширнейшую ровную территорию, покрытую песком, глиной и камнями вперемешку с часто встречающимися соляными корками. Кое-где пейзаж оживлен низкими кустарниками, которые издали можно принять за приземистые деревья.

На краю пустыни Лут расположен Миль Надир-Шах, тридцатиметровый минарет, с которого, поднявшись по внутренней лестнице, можно разглядеть вдалеке еще одну такую же возвышающуюся из ничего башню. Насчитывающий сотни лет Миль Надир-Шах постепенно разваливается. На верху минарета некогда зажигали огонь, на который ориентировались караваны, вынужденные передвигаться летом в ночной темноте, так как днем температура достигает здесь 80 градусов и совершенно невозможно ступать по раскаленному песку. Тем не менее эта негостеприимная, бесплодная и мрачная пустыня была обычным транзитным районом для караванов. Немало караванов странствует по ее неведомым тропам и поныне.

В Луте мы испытали на себе воздействие одного из тех природных явлений, в горниле которых закалялись народы, вынужденные существовать в прямом контакте с реальностью пустыни: песчаную бурю. И сразу же проявилась разница в поведении нашем и наших погонщиков верблюдов Оджи и Ибрагима. Мы измучены голодом, усталостью (буря бушевала целых двенадцать часов), колючим песком, который немилосердно хлещет по лицу, забивается под одежду; небо и земля при этом исчезают в пыльном, ослепляющем вихре. Они же, привычные к разъяренным силам природы, продолжают спокойно шагать, как ни в чем не бывало, гортанно покрикивая на животных.

На востоке пустыни Лут расположен кишлак Нострат-Абаб, где проживают две тысячи белуджей. Сбившиеся в кучу домишки, и ни одного дерева. Нострат-Абаб неожиданно возникает перед нами после нескольких недель путешествия по кошмарно однообразному ландшафту.

В этой безграничной пустынной области, охватившей три страны (Иран, Афганистан и Пакистан), белуджи занимаются разведением верблюдов и овец. Кочевые и оседлые, они ведут суровую, полную лишений жизнь. Нищета неприкрыто являет здесь свое отвратительное лицо. Тут вовсе нет безмятежного единения с природой, виденного мною в других местах и делающего счастливыми целые народы, такие, как киргизы или кочевники Бадахшана, которые также не отличаются достатком.

В Нострат-Абабе, чтобы продолжить путешествие, мне пришлось сменить десять верблюдов. Не обошлось без курьезов. Мои верблюды были из тех, что здесь называют "шотор". Они более медлительны в сравнении, например, с "яммос", приученными быстро шагать и даже бегать в течение длительного времени. Поводья у "яммос" закреплены в кольце, продетом в ноздри, чтобы легче было управлять.

Никогда еще переговоры о смене животных не стоили мне такого терпения, умственного напряжения и таких денег, как в Нострат-Абабе. Десятки белуджей привели своих верблюдов, расхваливая их достоинства. Но кое-кто хитрит в худшем смысле слова. Едва я успел обменять восемь моих "шоторов" на шесть "яммосов", как узнаю, что половину из них только сегодня превратили в "яммосов". Действительно, приглядевшись, замечаю, что ноздри несчастных животных еще кровоточат от наспех продетого кольца.

Встречаюсь и с другими продавцами. После двух дней непрерывных требований и уступок я вконец перестаю понимать, является ли математика точной наукой или это особая техника, с помощью которой цифры в конце концов оказываются прямо соотнесены с моей необходимостью приобрести верблюдов и необходимостью местных жителей продать их. Иными словами, в самом сердце азиатской пустыни процветает извечный закон спроса и предложения, и ему в конечном счете подчиняются все экономические системы.

Систан, расположенный посреди бесконечных пустынь между Ираном и Афганистаном, представляет собой зеленый оазис, возникающий, как желанная цель, перед взором караванщика, пропыленного за долгие месяцы пути.

Фруктовые сады и пшеничные поля оживляют облик маленьких кишлаков на этом ломтике рая, невесть как попавшего в адское пекло песка и камней. В зеленой впадине Систана оканчивает свое течение река Гильменд; ее внушительная дельта распадается здесь на целую систему озер, называемых "гамун". В районе дельты сосредоточилось множество кишлаков, второпях слепленных из грязи и тростника. Непрочные стены кишлаков постоянно разрушаются, и люди строят себе жилища заново, где-нибудь поблизости. Вот почему большой оазис Систана богат развалинами селений. Их разрушение временем безжалостно довершает знаменитый "стодвадцатидневный ветер" (резкий ветер, непрерывно дующий с июня по сентябрь), который, в зависимости от собственных капризов, хоронит их под толстым слоем песка или вновь обнажает спустя десятилетия.

Эти развалины расположены на границе Марта, "пустыни смерти", где возникает самум, страшный ветер, беспощадно убивающий смельчаков, дерзнувших продолжить путь под его порывами.

В очаровательном городе Нимрузе нас торжественно встречают двести вооруженных всадников — местные "синьоры". Сотни крестьян исполняют для нас афганские танцы под свою музыку, а "волус вал", местный предводитель, провозглашает: "Наши дома — ваши дома".

Располагаемся лагерем на берегу большого озера, вблизи дюн Марта, из-за которых неожиданно появляются несколько десятков всадников. Спешившись, они тоже что-то танцуют для нас, после чего, огласив воздух неоднократным "храни, Аллах, путников!", удаляются. На костре нам готовят бараний шашлык. Неподалеку расположен молчаливый кишлак с домишками из стеблей тростника.

Степь

Че-Чакту — степной кишлак в северной части Афганистана. "Че-Чакту" означает "большая оспа". Многие человеческие лица здесь действительно отмечены следами этой болезни. Жители кишлака, угостив нас рисом, бараниной и чаем, продемонстрировали нам "бузкаши" (в дословном переводе — "отними козу") — яростное состязание между двумя командами всадников ("чопандос") за обладание тушей убитого и обезглавленного животного, чаще всего козы. На сей раз предметом "бузкаши" стала туша теленка, положенная в центр размеченной для игры площадки, за пределы которой нужно вынести добычу. По сигналу обе соревнующиеся команды, сорвавшись с места, несутся к туше животного. Тот, кто завладевает ею первым, старается вынести свой трофей за прочерченную на земле линию. Товарищи по команде прикрывают его, противники же нападают. Возникает жестокая стремительная схватка в гладиаторском духе. Весь кишлак вместе с нами увлеченно наблюдает за состязанием, которое заканчивается, когда налетевший ураган заставляет всех искать укрытие.

Полноправным участником "бузкаши" наряду со всадником является конь, этот царь азиатской степи, животное, необходимое человеку для передвижения по беспредельным, поросшим травами просторам, раскинувшимся во все стороны на сотни километров, кое-где обрамленным мягкими холмами. Поражает полное отсутствие деревьев. Как редкое исключение попадаются приземистые кустарники. В сезон весенних дождей буйно разрастается трава, которая летом высыхает на корню. Холодной ветреной зимой, когда земля обезвожена, степь делается похожей на пустыню.

Огромные открытые степные пространства открывали доступ в глубь Центральной Европы. Здесь шли армии. На их путях возникали поселения, формировались центры, откуда затем распространялась азиатская культура. И здесь продолжают жить люди, для которых, как и для солдат древних армий, конь — лучший друг. Общительное, чуткое животное превосходно приспособлено к трудной и свободной жизни, к скудной и суровой пище.

Я наблюдаю степь Туркестана весной, в брачную для животных пору. В зеленой пустыне, которую мы сейчас пересекаем, ползают, бегают, летают тысячи черепах, мышей, птиц. Оглушенные инстинктом любви, не замечая опасности, они то и дело попадают под конские копыта. В степи, как и в океане, проникаешься ощущением простой и бесконечной Вселенной, где чувства сливаются с душой.

Степные жители — крепкий народ. В них столько жизненной силы, что порой становится страшно. В то же время с ними приятно дружить. Все их развлечения основаны на демонстрации силы и мужества. Это и жестокая игра "бузкаши" и борьба.

Азия — родина всех религий. Долгое неторопливое путешествие через иранскую и афганскую степь привело меня, словно пилигрима, к дальним святым местам здешних тысячелетних культов. Я побывал в Мазари-Шарифе, афганском городе, чье название означает "благородная гробница". Исламская традиция утверждает, что здесь с XI века захоронен халиф Али, зять Мухаммеда. Именно Али, "Льву господню" (Ассадулле), приписывается первое обращение Афганистана в ислам.

В 20 километрах от Мазари-Шарифа расположен Балх, один из старейших городов мира, согласно персидским преданиям. Здесь проповедовал Зороастр (Заратустра). Многие утверждают, что он здесь и родился за тысячу лет до новой эры. Во всяком случае, исторически подтверждено, что в лице Виштаспы, владыки Балха, Зороастр имел покровителя, и отсюда, из Балха, распространился по Азии зороастризм, религия Ахура Мазды ("Всеведущего Бога"), рассматривающая божественную вселенную как борьбу антагонистических начал добра и зла, а огонь — как очистительный элемент.

Я отклонился на время от степных путей, чтобы подняться до Бамиана, расположенного в долине на высоте 2500 метров, где находятся высеченные в скале крупнейшие в мире статуи религиозного характера: 53-метровый "Большой Будда" и 35-метровый "Малый Будда", расположенные в 400 метрах друг от друга. В середине горы на различных уровнях высечены пещеры одна над другой, которые много веков назад служили кельями для монахов и культовыми помещениями.

Все эти места произвели на меня большое впечатление, и я вновь осознал, сколь большое значение имеет Азия для тех, кто стремится понять историю и судьбу человека. В памяти сохранилось еще одно связанное с религией место: кладбище близ кишлака Ламан, на холмах Паропамиза. Преодолев иранскую границу, мы въезжаем в афганскую область Бахдис. Кладбища, подобно часовням, мечетям и церквам, всегда наводят меня на размышления о тайне жизни и смерти. Однако на кладбище Ламан меня посещают беспокойные чувства, так как именно в этом районе, по словам Марко Поло, находился замок "Горного Владыки".

Эта известная всем история веками передается из поколения в поколение. Некий жестокий правитель имел "сад самый красивый и в мире самый большой. Росли в том саду все фрукты земные и стояли хоромы самые прекрасные в целом свете, где собирал Владыка юношей и внушал им, что они обретаются в раю". "И одни лишь те попадали в этот сад, из кого желал он сотворить душегубов". "Держал Владыка при себе, — продолжает свой рассказ Марко Поло, — юношей двенадцати лет от роду, каковые доблесть более других выказывали и надежды в том подавали. Владыка отбирал из них четверых, а то и десять, и двадцать, и приказывал поить их опием, отчего те спали крепким сном три дня. И относили их спящих в тот сад. Когда юноши в саду пробуждались, то, видя вокруг себя все эти красоты и чудеса, они верили, что взаправду в раю обретаются".

Такова была первая часть дьявольского плана. Через некоторое время юношей вновь усыпляли и выбрасывали за ворота замка. Проснувшись, те горько оплакивали утерянный рай. Когда Владыке требовалось кого-нибудь убить (а такое случалось нередко), он без труда находил убийцу среди этих несчастных мальчиков, которые ради того, чтобы вновь оказаться в "раю", были готовы на все.

"Чапан" (халат, похожий на пальто) с длинными рукавами, который носят мужчины; заплетенные в косички волосы женщин и их широкие ожерелья; низкие земляные постройки, увенчанные купольной крышей; округлые холмы, заботливо возделанные деревянными сохами; стада коз и овец, рассыпанные на крутых зеленых гребнях холмов, — вот что такое Туркестан, царство среднеазиатской степи, трамплин для многочисленных нашествий на другие народы. Сегодня Туркестан разделен на три части, и лишь длинный северный ломоть его, упирающийся в горный массив Гиндукуш, относится к Афганистану. Остальные обширные районы его разместились на территории СССР и Китая.

Во времена Дария и Александра Македонского Туркестан именовался Бактрианой. Благодаря своей изоляции он сохранил ритм и вкус традиционной жизни. Время и события здесь шествуют не торопясь, со скоростью медленно бредущего каравана. Такая скорость не отдаляет человека от прошлого. История здесь живет не в музеях, а на устах людей. Встречаются старики, глубоко убежденные в том, что своими глазами видели Дария. Другие рассказывают про то, как на их памяти, когда они были еще детьми, тут прошел Чингисхан и все разорил.

Туркмены обладают неисчислимыми стадами, обширными пространствами обводненных и возделанных земель, где выращивают хлопок и зерно. Процветает вышивание, а также производство ковров, традиция которого восходит к древнейшим временам. Почти все ученые согласны в том, что восточный ковер возник именно у туркменов, еще до нашей эры. Именно здесь более двух тысяч лет назад впервые начали сплетать раскрашенные естественным способом шерстяные нити, натягивая их на раму. Позднее вследствие завоевательных войн это искусство распространилось по всей Азии, где прочно укоренилось в эпоху Оттоманской империи. В этих краях существует два основных способа производства ковров, различающиеся по способу вязания узлов. Первый предусматривает два оборота нити вокруг утка на каждый узел, второй — только один оборот. Первый тип узла называется "парсибафф", то есть персидский, второй — "туркбафф", то есть турецкий, или соответственно, "сеннех" или "гиордес".

Киргизы

Земля афганских киргизов представляет собой плоскогорье Малого Памира — часть территории Афганистана, вклинившаяся между СССР, Китаем и Пакистаном. Попасть сюда можно по коридору Вахан, узкой, труднопроходимой гористой местности, отделяющей СССР от Пакистана.

По крутым склонам вьются доисторические тропы. В глубине долины пенятся бурные реки, которые иначе, чем вброд, не перейти. Последнее селение Вахана расположено на высоте 3500 метров и называется Сархад; отсюда начинается суровая земля киргизов. Чтобы попасть на восточную оконечность памирского плоскогорья, обитаемой "Крыши мира", в китайском Синьцзяне, нужно пройти несколько перевалов высотой более 4000 метров и преодолеть всевозможные трудности.

Родившиеся в горах киргизы являются потомками кочевников, бродивших по свету вместе с Чингисханом. Это турецко-монгольские пастухи русского Памира и китайского Туркестана. В былые времена они не знали территориальных ограничений. Теперь этот древний народ расколот на три части линиями границ. В Афганистане киргизов всего три тысячи. Все прочие остались в Советском Союзе (три миллиона) и в Китае (один миллион). Между этими тремя группами больше не существует контактов. Но если вы спросите у киргиза: "Ты афганец?" — тот ответит: "Нет, я киргиз". Национальные границы, проведенные в наше время на политических картах, не имеют для него никакого значения. Главное — родовое происхождение.

Хаджи Рахманкулхан является предводителем афганских киргизов, разбросанных по сотням кишлаков Памира. Мы встречаемся с ним на восточном берегу озера Шахмактинкуль, в "человеческом" оазисе, раскинувшем свои юрты на высоте 4250 метров.

"В этом летнем поселении, — рассказывает он, — нас живет три десятка человек, большая патриархальная семья. У меня две жены и десять детей. Самому старшему — сорок лет, самому юному — три года. Мы, киргизы, живем отгонным скотоводством. Некогда мы владели богатыми пастбищами и даже пахотными землями. Ныне в Афганистане у нас только одни пастбища и живется хуже, потому что нет больше таких дождей, как прежде. Это место называется Тарган-Курун, что означает "пастбище без камней", так как здешние пастбища мы расчистили для себя сами".

Три тысячи афганских киргизов разводят овец, коз и яков. Для киргиза як — незаменимое животное. Кизяк яка, то есть его навоз, служит здесь единственным топливом. Як дает молоко, шерсть для производства веревок и одежды, шкуру и, наконец, волосы хвоста, из которых делают метелки. Кроме того, як — прекрасное вьючное животное, способное нести 80 килограммов груза, легко ступая по обледеневшей почве на высоте более 5000 метров.

Доение яков, овец и коз возложено на женщин. Дважды в сутки, на заре и на заходе солнца, они доят животных точно такими же спокойными и уверенными движениями рук, как это делали в древности другие женщины — их предки.

Занимаются киргизы и охотой. Пользуясь русским и китайским оружием, они охотятся на горного козла и дикого барана, которого зоологи называют "Марко Поло", так как именно венецианский путешественник первым заговорил на Западе о баранах "с рогами в шесть пядей".

Жилищем и единственным убежищем для киргизов служат круглые, с куполообразной крышей юрты, представляющие собой ивовый каркас, покрытый толстым войлоком. Юрты легко собираются и разбираются, поскольку не имеют ни гвоздей, ни винтов. Деревянные детали соединены вместе благодаря хитроумной системе зацепок и узлов.

Одно животное легко справляется с транспортировкой юрты. А для ее установки требуется часа два. Под прикрытием войлока, украшенного снаружи стилизованными рисунками, изображающими лук и стрелы, то есть типичное степное оружие, протекает вся жизнь киргиза. Не будучи кочевниками, киргизы, тем не менее, нуждаются в переносных "домах", так как вынуждены по меньшей мере дважды в году перемещаться на большие расстояния: летом ставить свои селения высоко в горах, а на зиму спускаться ниже. Такие перемещения продиктованы необходимостью отыскивать хорошие пастбища.

Мы беседуем с Рахманкулом в юрте для гостей, греясь у костра, в котором жарко пылает кизяк, не испуская при этом никакого запаха. Рассевшись по-турецки на драгоценных коврах — "маури", с наслаждением пьем горячий чай, простоквашу и очень вкусные сливки. Летом киргизы питаются в основном молоком с бараниной или мясом яка. Зимой же наряду с мясом они употребляют в пищу хлеб и чай.

Чай, сахар, зерно, некоторые виды одежды и прочие необходимые для жизни товары киргизы выменивают у жителей Вахана. Когда-то основным местом снабжения афганских киргизов служил Кашгар в Синьцзяне. Затем политические события в Китае прервали торговлю с Кашгаром, и жителям плоскогорья пришлось спускаться в Вахан. Между ваханцами и киргизами существует стародавний антагонизм, но обе этнические группы, будучи взаимно связаны товарообменом, зависят одна от другой. Здесь, наверху, деньги не имеют хождения, так как их негде тратить.

В Сархаде я присутствовал при меновой сделке между киргизом и ваханцем.

— Зерно продашь? — спрашивает киргиз.

— Я ж бедняк, — отвечает ваханец. — И зерна-то у меня всего ничего.

Они пьют чай и торгуются. Ваханец просит за семь килограммов зерна овцу. В ответ киргиз называет свою цену, отчего ваханец вдруг начинает горько рыдать. Так и продолжаются переговоры. Причем цена и вес товара отходят на второй план по сравнению с умением обоих речисто и ловко торговаться. Стоимость товара определяется не чем-то объективным, как это бывает в отношении промышленных изделий, а устанавливается в ходе долгих торгов, где значительное место отведено чувствам обоих к объекту торга и степени привязанности продавца к предмету, которого он должен лишиться.

В большом почете у киргизов чай. Они носят его с собой в специально вышитом мешочке, называемом "чайхалта". Но еще большую ценность имеет сахар. Поэтому чаще всего киргизы кладут в чай соль или вовсе ничего не кладут.

Кроме "чайхалты", киргиз никогда не расстается с "шахмаком", типичным огнивом караванщиков, которое подвешивается к поясу. Это чаще всего драгоценное изделие ручной работы, выполненное из бронзы и стали. Из-под него, если чиркнуть о камень, вылетает сноп искр.

Все здесь производит впечатление раз и навсегда установленного, неизменного в веках. Каждый привычный поступок обусловлен долгой традицией. Пустых дел не существует. Все имеет точное предназначение. Интересуюсь, кто осуществляет у киргизов законность, и слышу в ответ, что каждого человека воспитывают окружающие его лица, а также суровая природа, приучая его к ответственное за самого себя. Нарушение закона ведет человека к самонаказанию через угрызения совести. Над примером столь гражданственного воспитания не мешает поразмыслить.

Когда после долгих объятий наступает время расставаться с Рахманкулом и его родичами, я, пускаясь в обратный путь на запад, думаю, что мне никогда не забыть этих дней, проведенных среди здешних пастухов. У киргизов я познакомился с жизнью, которая требует от человека крепкого тела, а также быстрого ума, способного выносить точные суждения и колеблясь принимать правильные решения. Так живут независимые люди, которым вполне достаточно иметь немного скота для пропитания на этой трудной, причудливой земле. В размышлениях над тем, какой урок можно извлечь из общения с этими людьми, и застает меня мой сын Лука, говоря: "Папа, я, конечно, поеду домой и буду учиться, если вам с мамой так хочется, но потом я вернусь сюда, к киргизам, потому что жизнь у них гораздо лучше".

Послесловие

Весна 1975 года.

Мне вспоминается: на борту новозеландского танкера, который постоянно плавает в беспокойных австралийских водах, доставляя горючее антарктическим базам, я увидел на двери одной из кают такую табличку: "Помни, моряк, ты жив, пока рискуешь".

Я не могу забыть эту фразу, ибо она несет в себе огромный смысл. Ведь, действительно, вся прелесть жизни в риске, даже если рискуешь при этом самой жизнью.

Моему сыну Луке уже исполнилось семнадцать лет. В поездке по следам Марко Поло он был неразлучен с собаками. Сначала — с курдской овчаркой, позднее — с афганской борзой, даже спал в обнимку с ними в палатке, в одном спальном мешке. По прошествии некоторого времени после нашего путешествия Лука стал жаловаться на боль в печени и в плече. Проделав необходимые обследования, в частности гепатическую сцинтиграфию, врачи установили наличие обширной пораженной области в правой доле печени. 17 марта этого года профессор Джордже Винкре с медицинского факультета Миланского университета сделал Луке сложнейшую операцию. Оказалось, что правая доля печени была почти полностью поражена кистой, возникшей под воздействием эхинококка, размером с апельсин и весом в восемьсот граммов.

Эхинококк, ленточный червь, — кишечный паразит у собак. Перейдя на Луку от собаки, он внедрился в его печень и спровоцировал образование крупной кисты. Эта болезнь распространена среди пастухов, живущих в постоянном контакте с собаками. Вот и Лука во время нашей фантастической кочевки по следам Марко Поло подхватил ее. Теперь-то он знает, что такое эхинококк, и уж больше не позволяет собакам лизать себя.

Я тоже недавно вышел из больницы — с рекомендацией "избегать нагрузок". Из-за перенесенного инфаркта я хожу теперь как Наполеон — держа руку на сердце: прислушиваюсь к каждому его удару. А ведь прежде я, никогда и не вспоминал о сердце. Знал, что существует в моем теле такой орган, но ничуть не беспокоился о нем и точно так же никогда не беспокоился о почках, печени, прочих органах, благодаря которым живу. Как это было глупо с моей стороны! Знать, что ходовые свойства автомобиля зависят от безотказной работы всех его деталей, и совершенно не думать о собственном теле, которое, как я в невежестве своем полагал, зависит от некоей высшей силы, от судьбы, может быть...

Правда, в последнее время я снова стал подниматься в горы, но сердце то и дело готово вырваться из груди, и я с беспокойством вслушиваюсь в него, как вслушиваются в трепещущий мотор гоночной машины. Ходить стараюсь медленно, чтобы не ускорить сердцебиение, которое мне удается поддерживать, сверяясь с секундной стрелкой часов, на уровне семидесяти ударов в минуту. Впервые после болезни, помню, я поднялся на гору высотой 700 метров над уровнем моря. Потом на другую, в 1300 метров, затем на 2500 метров и наконец стал ходить на горы второй, третьей, даже пятой категории трудности. Это настолько ободряет меня, что я, как прежде, забываю про сердце. Случается, где-нибудь на подъеме сильно прихватит. Тогда я останавливаюсь и замираю в неподвижности. Дальше идти не хочется. Почему я должен куда-то лезть? Ничего больше не хочется. Сажусь на камень и чувствую, как пустота бессмысленности завладевает мной. Кладу большой палец правой руки на запястье левой. Сердце пульсирует нормально. Стало быть, не оно виновато. Делаю глубокий вдох, освежая кислородом тело и волю. Встаю и, с удовольствием продолжая подъем, вспоминаю, что во всех своих приключениях я преодолевал не только сопротивление окружающей меня зачастую враждебной природы, но главным образом неуверенность в самом себе и упадок духа. Позавчера я был на обследовании у своего кардиолога, профессора Кристиано Ранци. Пока он делал мне электрокардиограмму, я рассказал ему по порядку про горы, на которые поднимался в последние дни, и про поездку в Египет, куда отправился сразу же после выхода из больницы. "Кто вам все это разрешил?!" — спросил меня профессор. "Никто", — ответил я. "Ну и ну... У вас, Маури, все наоборот. У вас реки текут в гору", — покачал головой кардиолог.

Я знаю, что это неправда. Реки не текут в гору. И все же...

Экспедиция на "Тигрисе"1

Осенью 1976 года Тур Хейердал пригласил меня принять участие в его новой экспедиции, начало которой намечено на осень 1977 года. Мы выйдем в океан из Месопотамии (Ирак) на ладье шумерского типа из тростника берди, служившего еще 6000 лет назад материалом для строительства подобных судов. На этот раз нам придется установить, как и куда могли совершать плавания мореходы одного из древнейших народов, населявшего за 4000 лет до Христовой эры "Страну между реками" Евфратом и Тигром, то есть Месопотамию.

Получив приглашение, я немедленно начинаю готовиться к будущему путешествию, хотя до его начала остается более года. Мысль о новом морском странствии будет увлекать меня все это время, помогая преодолевать разнообразные жизненные невзгоды.

Вместе с Туром я уже дважды пересекал Атлантику на папирусных лодках, какими пользовались древние египтяне. Те наши лодки носили имя Ра — египетского бога Солнца. На них мы за два месяца плавания в океане достигали Америки, доказывая тем самым, что люди, извечно путешествуя, устанавливают связи между цивилизациями, что, в свою очередь, ведет к взаимному влиянию культур. Для передвижения в пространстве человек отнюдь не всегда пользовался средствами, созданными современной технологией. С незапамятных времен люди путешествовали по свету, влекомые естественной силой ветра и морских течений — истинных носителей ростков человеческой культуры. К сожалению, наша историческая наука не склонна связывать то, что происходило или происходит на Земле, с деятельностью таких факторов, как пассаты, муссоны, морские течения, которые, исправно следуя, подобно рекам, по своему руслу в океанах, способны переносить от континента к континенту материальные объекты и мысли.

Просыпаюсь после наркоза — весь в поту, ничего не понимаю и ничего не помню. От тела исходит неприятный запах, кислый запах страха и боли. Спрашиваю у хирурга, как прошла операция и вообще смогу ли пойти на "Тигрисе". "Как вам сказать, — отвечает он, — будем надеяться..." От боли я уже давно в пути — "по горам и рекам несчастья". Прикованный к постели, вопрошаю себя, зачем растут деревья, зеленеют поля, щебечут птицы... Зачем вокруг меня и на улице ходят люди? Неужели для того, чтобы усугубить мою беспомощность? А может, чтобы дать мне надежду?

Спустя 15 дней я поднимаюсь с койки и делаю первые шаги. Я не помню своих первых шагов в детстве, поскольку двигался неосознанно, стремясь к чему-то неизвестному, а тут ставлю ногу на пол и страдаю оттого, что мне хорошо известен путь, который предстоит сейчас проделать, собрав в кулак всю волю.

В коридоре, где я учусь ходить, тем же занимается и молодой мужчина, весь изуродованный, опирающийся на какую-то раму на колесах. Что придает силы этому искалеченному человеку? Смирение? Лично мне убожество претит. Я с ним никогда не соглашусь. Оно в тысячу раз страшнее любого урагана. Выкарабкаться любой ценой...

В моей палате появился новый сосед. Прежний, которого звали Адольфом, был рослый, крепкий крестьянин из унылых равнинных мест Северной Германии. Теперь вместо него рядом со мной лежит пожилой электрик из Бремена, герр Логеманн. Я обратил внимание на то, что оба моих соседа по палате с одинаковой покорностью восприняли больничную жизнь. Похоже, их ничто не беспокоит: они едят, спят, читают, смотрят телевизор, как у себя дома; спокойно перенесли операцию и теперь позволяют залечивать себя с безропотным послушанием чиновников.

А во мне кипят средиземноморские страсти. Без каких-либо определенных причин в моей душе постоянно меняется погода. То я увядаю, словно дерево осенью, с которого облетели листья, то вдруг расцветаю, как весенний цветок, потому и не выношу тиканья будильника: у меня слишком мало времени, чтобы еще и это выносить.

В клинике много детей с деформированными суставами, например с вывернутыми наружу ногами. Дети ковыляют по коридорам на костылях, стараются бегать, ползать, им весело, их детское жизнелюбие смущает меня, задевает мою "умудренность", забывающую про то, что в бессознательном, в инстинктивном ребенок черпает силу.

И я тоже должен быть веселым... Я должен ходить... Я хочу плавать на "Тигрисе"... Я должен снова стать ребенком, потому что взрослый воспринимает настоящее и планирует будущее через призму своего прошлого, отвергая возможность начать с нуля.

Я умываюсь в постели, как кот, и, волнуясь, словно перед экзаменом, выбираюсь на костылях в больничный сад, стараясь быть веселым, будто пришел кататься на карусели. Вот, значит, для кого здесь деревья и цветы, земля и солнце, птицы и другие люди... Они для тех, кто не желает прозябать в одиночестве.

Моя болезнь хроническая, неизлечимая, потому-то я и вынужден хотеть жить. Я хочу участвовать в плавании "Тигриса" хоть на полутора ногах и после недавно перенесенного инфаркта. Никому не расскажу о своих несчастьях, иначе меня оставят дома и стану я безработным, поскольку путешествие — мое ремесло. Я по-прежнему выгляжу внешне здоровым человеком и уверен, что буду выглядеть таким и в гробу. Люди скажут: совсем как живой...

Единственный, кто в курсе моих невзгод, это Тур Хейердал, организатор и душа экспедиции. Он мой друг и, подобно мне, знает, как морские приключения оздоровляют душу и сердце.

Вот дневник моего путешествия.

26 октября 1977 года.

Распрощавшись со всеми, кого приходится оставить, я уезжаю в Багдад. Едва уселся в кресло самолета, как пропала напряженность ожидания отъезда, этого бегства из тюрьмы собственных привычек. Я с легкой душой отдаюсь во власть надежд, которые может породить лишь непредсказуемый, неизвестный завтрашний день.

27 октября.

Под дверью моего гостиничного номера обнаруживаю записку на английском языке: "С приездом, дорогой Карло! Твои товарищи по экипажу "Тигриса" — Тору Судзуки (комната 114), Асбьёрн Дамхюс (комната 308), Ханс-Петер Бён (комната 304). Увидимся утром".

Кто они и какие, эти новые мои товарищи, приехавшие из разных стран? Наперед знаю, что они моложе меня и здоровее...

Первый, с кем я завожу знакомство, — датчанин Асбьёрн. Здороваясь, мы разглядываем друг друга так, словно сразу же хотим до конца понять товарища по будущим приключениям. Асбьёрну 21 год. Он белый, как березка, и, когда улыбается, похож на пенящееся пиво. Интересно, какое у него впечатление обо мне... Время, которое мы проведем вместе в плавании, покажет. Асбьёрн изучает физику и математику; держит школу морских спасателей.

Затем встречаюсь с Норманом Бейкером, 50-летним американцем из Нью-Йорка, вместе с которым мне уже дважды доводилось плавать под руководством Хейердала через Атлантический океан на папирусных ладьях "Ра". Норман снова забросил свою семью и на этот раз даже должность инженера-строителя, чтобы пойти в океан в качестве штурмана и радиста.

Еще один новый знакомый — норвежец Ханс-Петер Бен, 22-летний студент-медик. Ханс-Петер предлагает мне называть его просто Эйч Пи (HP — начальные буквы английских слов, означающих "лошадиную силу"), произносит это глухим баритоном. Догадываюсь, что ему очень хочется выглядеть старым и серьезным. Эйч Пи только из армии, где научился вязать узлы, а также освоил плотницкое дело и пиротехнику.

Мне представляется Тору Судзуки, японец 43 лет, спокойный, улыбающийся, словно распустившийся цветок лотоса, но не слишком открытый, чтобы до конца показывать свое цветение. Я никогда не понимал этих восточных людей. Как знать, понимают ли они меня... Может быть, им легче понять нас, чем нам — их.

Все вместе мы едем на машине из Багдада в Эль-Курну, к югу, на плоское пространство земли под сводом огромного неба. Эль-Курна — полуостров на месте слияния Тигра и Евфрата. Поздней ночью подъезжаем к гостинице "Сады Эдема" (согласно местной традиции, Эдем, рай, находился именно здесь, на Эль-Курне) и встречаем Тура Хейердала, сильно похудевшего со времени нашей последней встречи. Он признается, что никогда еще ему не приходилось так много работать при температуре 50 градусов, как теперь, собирая берди и руководя строительством ладьи. Обычно проживающий в Италии, норвежец Хейердал начиная с августа находится в Ираке, где занимается подготовкой экспедиции.

Вновь встречаюсь с давним другом по путешествиям "Ра" Юрием Александровичем Сенкевичем, которому теперь 41 год. Он идет на "Тигрисе" судовым врачом как представитель Советского Союза.

Тур знакомит меня с Детлефом Зоицеком, 27-летним немцем. Детлеф — студент института физкультуры, бывший капитан торгового флота, в настоящее время мучается животом из-за отсутствия гигиены в отеле "Сады Эдема".

Герман Карраско, 55 лет, мексиканец, пловец-подводник, мой товарищ по путешествию в Арктику, миллионер.

Норрис Брук, 39 лет, кинооператор из США.

Самый молодой участник экспедиции — представитель Ирака Рашад Назир Салим, 20-летний студент, изучающий историю искусств. У нас выполняет функции переводчика с арабского на английский и должен много говорить.

Всего нас одиннадцать человек девяти национальностей. Мы пользуемся для общения одним языком — английским, но, решая одни и те же проблемы, все мыслим по-разному.

В ночь полнолуния Тур ведет нас посмотреть строящийся "Тигрис". Впечатление фантастическое. Ладья уже приобрела свою архаическую форму. Ее длина — 18 метров, ширина — 6. На постройку пошло 25 тонн тростника берди, а также километры веревок из растительного волокна (простая пенька, манильская и кокосовая) для связки частей. Тур рассказывает, что четверо индейцев аймара с озера Титикака и сорок болотных арабов хотя и говорят на разных языках, но прекрасно понимают друг друга, работая с тростником, которым те и другие пользуются как материалом для строительства лодок и хижин: боливийских — для аймара и месопотамских — для болотных арабов.

"Сады Эдема" не совсем то, что называется раем земным. Спим на матрасах, разложенных прямо на полу, а воды, впрочем как и света, нет. Мне выпала привилегия спать в двухместном номере вместе с Туром.

На следующее утро приступаем к работе: тянем веревки, пилим доски, режем и сшиваем парусину. И все это под ярким солнцем. Группа представителей Би-би-си — пять человек — снимает на пленку каждое наше действие, и фильм стоит дороже экспедиции.

В строительстве "Тигриса" принимает участие масса людей, счастливых оттого, что могут пожить вот так, вместе, и к тому же заработать.

30 октября.

Начинаем ломать глиняную стенку затона, чтобы проложить стапельные салазки для спуска ладьи на воду. Тур все уже давно продумал, тем не менее обсуждает с экипажем каждую мелочь, и каждый норовит сказать что-то свое, хотя чаще всего лишь для того, чтобы шеф его заметил. Тур не распоряжается, он от начала до конца следует собственной идее, к которой мы примкнули добровольно и с энтузиазмом, почему и следим за собой, соблюдаем дисциплину, отдаем нашему руководителю все силы и умения.

Ежедневно подъем в 5 утра. Встаю разбитый от вчерашних трудов, мучает боль в опухшей ноге, но едва вижу остальных, мгновенно пробуждаюсь окончательно, всем своим видом показывая, что готов работать. Часов в шесть, с появлением солнца, принимаются щебетать птицы, выходят из своих глинобитных домов люди, слышны нежные голоса женщин и детей; одни мужчины хранят молчание. Затем солнце поднимается высоко над землей и становится не только светом, но и жаром, который оглушает, как "там-там", но мы работаем и работаем, будто в скандинавском тумане, без передышки. В конце концов наступает вечер, принося облегчение, и все дневные заботы и тревоги тают в его прохладе.

Мы работаем, как стахановцы, но Юрий иронически замечает, что здесь у нас капиталистический способ производства. Болотные арабы не выдерживают нашего ритма и то и дело уходят посидеть в тени пальмы.

Разговор идет исключительно по-английски, а я не в ладах с ним. От рождения владеть английским — то же, что иметь в кармане диплом. Такой человек без труда понимает разнообразные идиоматические выражения, по большей части присущие разговорному языку. По-моему, английский язык собирается окончательно колонизировать весь мир.

Затягивая веревки, я надорвал себе шею, двинуться не могу от боли, но молчу. Тору грохнулся с высоты "Тигриса" на землю, но умело скрывает свою боль. Норман вылетел на машине в кювет с шоссе, явился в гостиницу раненый, но продолжает трудиться. Тура осаждают понаехавшие со всего света фотографы и кинооператоры, однако он исправно выполняет свои обязанности — руководит постройкой корабля.

8 ноября.

За работой быстро пролетают дни. После работы сил ни на что не остается. Водружаем 14-метровую мачту, устанавливаем на палубе две бамбуковые рубки, обтянутые циновками из тростника "казаб". Тем временем от работы укрепляется тело, которое с каждым днем делается все более тренированным, приобретают эластичность мышцы и суставы. Поэтому

с каждым днем все легче и даже хочется ходить и вообще двигаться под горячим солнцем.

Подаренное одним антропологом хорошее вино позволило нам забыть на этот вечер про "Тигрис", и мы впервые за время нашего знакомства славно отдохнули и посмеялись в простой дружеской обстановке.

9 ноября.

Через два дня все должно быть готово к спуску "Тигриса" на воду, так как на этой церемонии будет присутствовать министр информации. Любовно прикрепляем к берди деревянные конструкции, которые будут удерживать обе рубки, мачту, мостик. Целый день возимся с веревками, каждый узел вяжем заботливо и тщательно.

10 ноября.

Снова веревки, от которых горят руки. Индейцы аймара закончили свою работу. Корпус "Тигриса" готов, остается оснастить палубу. Болотные арабы зарезали овцу и ее кровью окропили "Тигрис". Аймара уезжают к себе в Боливию. Тем временем маляры старательно красят снаружи гостиницу "Сады Эдема" к приезду министра: министры любят чистоту и опрятность.

11 ноября.

Министр не приехал, зато собралось множество местных жителей со всей округи, а также работающие в Ираке русские, итальянцы, немцы. Вывешиваем на "Тигрисе" флаги стран, откуда приехали участники экспедиции. Посередине развевается флаг Объединенных Наций.

Тур произносит речь, в которой упоминает шумерскую Месопотамию как колыбель цивилизации. Режут еще одну овцу, и Гатаэ, бригадир наших болотных арабов, разукрашивает нос ладьи отпечатками окровавленных ладоней, после чего внучка Гатаэ подходит с кувшином к "Тигрису" и поливает его корпус водой из Тигра. Начинается спуск на воду. Сотни жителей наблюдают, как тростниковое судно медленно движется к реке. На закате дня наступает волнующий момент: "Тигрис" касается носом воды. За шумом аплодисментов почти не слышно треска салазок, которые, не выдержав нагрузки, сломались, отчего корма ладьи осела на землю. Полкорпуса "Тигриса" осталось на берегу, вот-вот перетрутся и лопнут веревки, обхватывающие нежный тростник берди. Возникает паника. Все наперебой бросаются на помощь. Вооружившись лопатами, прокапываем канаву и подводим под корму домкраты, чтобы приподнять судно. Сто человек безрезультатно пытаются сдвинуть его с места. Уже в темноте появляется советская бригада с огромным грузовиком, который, словно танк преодолев все наземные препятствия, уперся радиатором в корму. Ревет мотор. После нескольких неудачных попыток столкнуть судно с берега "Тигрис" наконец соскальзывает в воду и как лебедь покачивается на поверхности шумерской реки. Мучительные роды состоялись, и мы топчемся на берегу в каком-то вялом оцепенении.

Членов экипажа одного за другим подкашивает жестокий грипп с высокой температурой. Юрий мужественно лечит заболевших. Всей душой надеюсь, что беда сия минует меня. Кто еще здоров, наивно верит в свой иммунитет, однако заболев, свято уверен, что с ним это произошло совершенно случайно.

Постепенно проникаясь атмосферой экспедиции, все больше становлюсь другим человеком. В мыслях я уже плыву через океан, но тело, увы, как тяжкий груз, сдерживает мои порывы. Дневник вести и то не хочется. После изнурительной работы ни на что не остается сил.

Старт назначен на 23 ноября 1977 года. Нас провожают тысячи людей. Кругом ведут киносъемку, фотографируют, выступают с речами. Отправлению ладьи сопутствуют сумятица на берегу и полный беспорядок в наших вещах на борту, погруженных второпях так, что до сих пор непонятно, где что лежит. Как мы во всем этом разберемся, трудно сказать.

С берега отдают концы, и начинаются испытания. Мы с Туром стоим у рулей и, совершив несколько маневров, убеждаемся, что лодка нас слушается. Норман зычным голосом отдает команду поднять парус, который сразу же наполняется ветром и тащит нас к югу, на середину Шатт-эль-Араба. Теперь все гораздо проще. С противоположного берега этой реки потомки древних шумеров прощаются с нами громкими криками, дети пытаются бежать вслед за нами, проваливаясь по колено в грязь.

Течение вроде бы нам благоприятствует, как вдруг на излучине ладью начинает резко сносить к восточному берегу, прямо на мелководье. Левое рулевое весло нещадно скребет дно реки, к счастью не каменистое. Необходимо срочно поднять весло, убрать, иначе оно просто сломается или разнесет мостик, к которому привязано. Оказывается, мы сделали руль слишком тяжелым, слишком толстым по отношению к несущим его конструкциям, и надо где-то пристать, чтобы обтесать его и сделать более пропорциональным. Найдя такое удобное место, бросаем якорь и уже под вечер вспоминаем, что неплохо бы и закусить. Но чем? Как? Весь провиант похоронен под грудами веревок и прочего груза. Я не кок, но отвечаю за камбуз и страдаю от всей этой путаницы и беспорядка, от неопытности некоторых моих товарищей. Разжигая примус, чтобы сварить спагетти, я думаю: почему в такие плавания не приглашают простых людей, тех, кто занимается нормальными и полезными для жизни делами, например повара, плотника или портного, умеющего шить и латать паруса?.. Наверняка древние люди именно так и поступали. Ну, а в наши дни путешествуют, разумеется, одни герои...

Стоим на якоре три дня, приводим в порядок груз и по-новому устанавливаем рули. 26 ноября, после обеда, снимаемся с якоря и идем вниз по течению. Поначалу все кажется прекрасным, и мы наслаждаемся солнцем в небе, пальмами на берегу, приятным общением со спутниками. Однако рули по-прежнему тяжелы, ими едва удается править, так что придется снова где-то приставать и обтачивать их: в открытом море настоящие волны разнесут всё в щепки. Останавливаемся между большой бумажной фабрикой и нефтеперегонным заводом, между пылающими огнями и издающими неприятный запах пенными отбросами; они плывут по Шатт-эль-Арабу и засоряют корпус "Тигриса". С помощью подъемного крана бумажной фабрики снимаем рули, и советский плотник Дмитрий два дня рубанком и топором обтесывает их. Кроме него нам помогают техники этого предприятия. Все они европейцы, приехали в Ирак помогать его гражданам в создании технологического прогресса.

29 ноября.

Снова снимаемся с якоря. Пена бумажной фабрики сопровождает нас. Она, кстати, заражает воду, которую пьют здешние жители. Сегодня на ужин у нас космические продукты. Их привез Юрий, советский врач, занимающийся у себя на родине космической медициной.

Продукты готовы к употреблению в пищу, а некоторые, например шоколад в кубиках, можно есть прямо с оберткой, которая легко усваивается организмом,

29 ноября.

Миновали разводной мост Басры, а также портовую зону с большим количеством кораблей. Все они трогательно приветствуют нас сиренами.

Сели на мель и всю ночь провели в безуспешных попытках сняться с нее. Наконец к рассвету докатившийся до Шатт-эль-Араба прилив приподнял наше судно, и не без помощи буксирного катера мы стронулись с места.

Проходим Абадан, нефтяную столицу страны Ирана, объятую дымом и огнем нефтеперегонных заводов. Огромное пространство персидского побережья занято нефтяными резервуарами. Целые караваны танкеров загружаются у причалов черным золотом. Речная вода тоже черного цвета.

1 декабря.

Вчера вечером прибыли в Фао, последний иракский порт на Шатт-эль-Арабе. Толпа приветствовала нас аплодисментами. Оказывается, радио и телевидение Ирака неоднократно сообщали о плавании "Тигриса", и все о нас знают. С другого берега канала молча взирают на нас иранские жители, не понимая, кто мы такие и что за непонятная посудина служит нам кораблем. Иранские средства информации молчат о нашем плавании, и потому людям на другом берегу ничего про нас не известно. Ирак не в ладу с Ираном.

У Нормана, Асбьёрна, Тору и Норриса по-прежнему высокая температура. Их желудки, по-видимому, привыкли к гомогенизированным, пастеризованным продуктам питания, и антитела не в состоянии совладать с микрофлорой естественной пищи. Между отдельными членами экипажа наблюдается некоторая несовместимость, вызванная различным образом мышления, что, в свою очередь, обусловлено различной культурой и воспитанием.

2 декабря.

На рассвете покидаем Фао. Течение Шатт-эль-Араба быстро уносит нас вместе с отливом к устью, к тому же нам помогает легкий ветер с севера. Около 9 часов утра выходим в залив и медленно движемся в нужном направлении. Весь рейд занят десятками кораблей, ожидающих, когда освободятся иракские и иранские порты. Проходим между сигнальными буями. К полудню меняется направление ветра, наступает время прилива, и нас начинает сносить обратно. На помощь "Тигрису" приходят моряки с советского корабля, подошедшие на катере поприветствовать Юрия. Бросаем им длинную веревку, связанную из нескольких поменьше, чтобы привязали ее к бую, который у нас по носу. Течение тут же относит ладью далеко от буя, и русские изо всех сил гребут, чтобы добраться до него. Когда они наконец привязывают к бую нашу двухсотметровую веревку, мы замечаем, что она развязалась посередине. Кто знает, что теперь с нами станется... Советские моряки на катере, которым они управляют при помощи хитроумной системы блоков, уходят к себе на корабль и возвращаются уже на нем — огромном "Славске" из Одессы. Они берут нас на буксир и отводят на свое место на рейде, после чего приглашают всю экспедицию поужинать на "Славске".

Я остаюсь на "Тигрисе" дежурным. Неподалеку с греческого судна доносится народная музыка. Такое впечатление, будто сидишь где-то на площади. Со "Славска" спускаются проведать меня моряки с угощением. Они в восторге от "Тигриса" и уносят с собой на память несколько кусочков тростника берди, из которого связана наша ладья. К полуночи возвращаются на "Тигрис" мои друзья. Они договорились с капитаном "Славска", что тот за ночь отбуксирует нас к югу, подальше от приливов с отливами.

Идем на буксире до 7 часов, затем "Славск" останавливается, его экипаж приветствует нас, и корабль уходит. Земли больше не видно, мы в открытом море. "Славск" удаляется, а мы движемся уже при помощи собственного паруса. Ветер неожиданно задул в противоположном направлении, с востока, и нас сносит к западу. Все связки и сочленения "Тигриса" трещат так, что становится страшно. От качки кажется, что судно вот-вот перевернется. Из-за того, что приподнимается мачта, мы вынуждены как следует натянуть ванты и установить дополнительные. Некоторые члены экипажа страдают морской болезнью: они никогда прежде не нюхали моря. Ничего, со временем привыкнут.

Настоящее плавание, по сути дела, начинается только сегодня, и мы еще теряемся от всяческих неожиданностей.

Рулевые весла оказались довольно тугими — здесь почти все тугое, жесткое, неудобное. В общем-то, в древности именно так и было; мы, современные люди, оттого и мучаемся, что на "Тигрисе" не нашла применения технология, сводящая на нет трение в узлах.

Мне стоять на вахте с 20 до 22 часов вместе с Германом, который страдает морской болезнью. Так и не удается с точностью установить, где мы находимся и куда движемся. В неспокойном море фосфоресцирует планктон, ветер свистит в бамбуковых жердях рубки, где спят мои товарищи. Славно спится во время бури. Об опасности вспоминаешь только на вахте у руля. Но едва сбросишь с плеч груз ответственности, как снова море по колено.

Около 21 часа замечаем световую точку, которая то гаснет, то зажигается вновь, и Норману удается установить наше возможное местонахождение. Удается также с большой степенью вероятности предположить, что мы в районе Кувейта, а свет идет от маяка на острове Файлака, где уже в шумерскую эпоху был порт. Решаем подойти к острову с наветренной стороны. Фонариком освещаю морскую воду и замечаю в ней песок. Неужели мы действительно вблизи от берега? Медленно (на наше счастье) приближаемся к маяку. Слышно, как волны разбиваются о рифы. Напоремся на риф — и прощай эксперимент с шумерским плаванием! Море неожиданно успокаивается. Может быть, мы под прикрытием острова?

Убираем парус, бросаем якорь — и лопается якорный канат. Течение сносит нас туда, где ветер и волны. Бросаем в море еще один якорь, поменьше. Увы, он тоже пропадает в волнах. Остается плавучий якорь. Ситуация довольно драматичная, по крайней мере нам так кажется. Весь экипаж собрался на корме с фонарями в руках вокруг парусиновой воронки плавучего якоря. Стоим упавшие духом, как это случается с теми, кто оказался в жерновах жестокой судьбы: борьба с ней означает верную гибель, остается единственное средство — надежда. Сообща привязываем якорь и осторожно опускаем его в море. Выждав несколько минут, убеждаемся, что канат не лопнул, все цело, и ладья наконец замедляет ход. Пытаемся установить с кем-нибудь радиосвязь, но никто не отвечает. Что делать? Кругом темнота, хоть глаз выколи. Решили лечь спать — все остальное в этой обстановке не имеет никакого смысла.

С рассветом 14 декабря обнаруживаем, что находимся всего в 2 милях от острова Файлака и в 30 милях от Кувейта. Ветер по-прежнему дует нам в лоб, и "Тигрис" не в состоянии противоборствовать ему.

Удается связаться по радио со "Славском", который через несколько часов привязывает нас к своим моторам, и мы на буксире идем против ветра. Хоть бы что...

Юрий пригласил меня на борт "Славска", чтобы немного подлечить мою остеомиелитную ногу. Пользуясь случаем, заодно принимаю душ. Впервые за долгое время гляжу на себя в зеркало и остаюсь собой доволен. Плавание, видимо, идет мне на пользу. Завтракаю на "Славске": чай, картошка, лук, простокваша. Гляжу на "Тигрис" с высоты "Славска", и мне делается грустно: между двумя судами пролегла разница в 5000 лет. Юрий дает радиограмму министру торгового флота в Москву, запрашивая у него разрешение на то, чтобы "Славск" довел нас до Бахрейна. Министр сразу же дает положительный ответ.

Нос "Тигриса" поврежден буксирующим концом; обхватывающий его спиральный канат перетерся, с корпуса сыплется тростник берди.

По-прежнему дует южный ветер с дождями — благоприятный для перехода через залив сезон окончился, мы слишком поздно вышли в плавание.

Бахрейн не дает "Славску" разрешения на вход в свои территориальные воды, и ему придется встать на рейде, а за нами приходит катер береговой охраны. Тепло прощаемся с капитаном Игорем и всем экипажем "Славска". Они показали себя великолепными людьми.

Уже ночью добираемся до Бахрейна, утопающего в огнях и роскоши. "Тигрис" пострадал: на месте поврежденного тростника зияет большая дыра.

На берегу, в отеле "Гольф", Тур Хейердал провел пресс-конференцию, на которой среди прочих присуствовал датский археолог Джеффри Бибби, раскопавший на Бахрейне древний шумерский город Дильмун. Тур разъяснил суть эксперимента с "Тигрисом" и заявил о своем намерении продолжать его.

В сопровождении доктора Бибби мы разыскиваем на Бахрейне лодки, подобные "Тигрису", но построенные из гибких черешков финиковых пальм. Таким же строительным материалом заделываем дыру в корпусе нашего ковчега. Лодки подобного типа нам удалось разыскать в рыбацкой деревне Малакия.

Мы посетили район острова, где земля похожа на бурное море. Здесь более 100 тысяч песчаных холмиков, под которыми находились ныне разграбленные и опустошенные могилы людей, живших около 4500 лет назад. Затем направляемся в местечко на побережье под названием Португальский порт. Там Джеффри Бибби раскопал следы нескольких цивилизаций, относящихся к еще не установленной эпохе, предшественнице цивилизации шумеров.

Жизнь в Бахрейне оказалась очень дорогой, дороже, чем в Европе или в США. За одну ночь, проведенную в отеле "Гольф", здесь берут 90 тысяч лир. Ежедневно самолетом из Австралии в Бахрейн доставляют свежее мясо, в универсамах можно приобрести продукты из разных стран мира: датское пиво или молоко, французское вино, итальянский сыр из альпийских районов, зелень и свежие фрукты отовсюду, где в данный момент царит весна. Располагая нефтяными долларами, можно позволить себе все что угодно. Вместе с Германом и Тору мы за несколько дней приводим в порядок нос "Тигриса", пользуясь тростником берди и черешками финиковой пальмы. Детлеф полетел в Гамбург за новыми парусами — большим и малым.

26 декабря.

Снова в путь. Для подстраховки нас в течение некоторого времени сопровождает дау — типичная арабская лодка. Дует северный ветер, и это нам на руку: мы поднимаем малый парус и идем по ветру в полной гармонии с силами природы. Дикий баклан собрался было присесть на "Тигрис", но, увидев людей, шарахнулся в сторону от тростниковой корзины, которую он принял за большое гнездо. Потом вокруг нас долго кружил сокол, проявляя немалый интерес к нашему ковчегу, но, поняв, что потопа не предвидится, разочарованный полетел к земле.

28 декабря.

На всех нас усыпляюще действует непрерывное раскачивание огромной морской колыбели, которую баюкают волны под скрипучий аккомпанемент бамбуковых стеблей кают. На борту пригрелись сверчки, заливаются по ночам, словно в деревне.

Поддерживаем нужный курс, время от времени прибегая к помощи дрейфовых рулей. Самые высокие волны, бывает, перехлестывают через борт, окатывая нас с ног до головы.

29 декабря.

Сильный свежий ветер с севера, именуемый в здешних краях "шамалом", гонит нас ко входу в Ормузский пролив. Идем со скоростью порядка 2 узлов. В первые дни медлительность "Тигриса" раздражала арабов на сопровождавшей нас дау. Теперь же они проявляют к нам определенную симпатию и не без сочувствия поглядывают на древнюю ладью с ее чудаками, пустившимися через залив совсем не в поисках нефти.

На поверхности воды обнаруживаем сотни морских змей, группами плывущих в направлении, противоположном нашему. Тур объяснил мне, что существует около 20 видов таких змей и у 19 из них укус смертелен.

Мускулы находятся в постоянном напряжении, не давая телу упасть или перекатываться во сне с места на место. Юрий мучается гастритом, у Тура болит спина, у меня разыгрался ревматизм, и мы, три старых волка, потихоньку делимся своими горестями друг с другом, пока молодежь отдыхает в каюте от избытка жизненных сил.

Ночью морскую поверхность и небо озаряет пламя многочисленных нефтяных вышек, огромные танкеры пересекают наш маршрут.

30 декабря.

Со вчерашнего вечера море никак не может успокоиться. Черное и пенистое, оно свирепо швыряет в разные стороны наше судно, не давая ни скучать, ни злиться на товарищей, которые храпят в рубке, действуя нам на нервы. Все же мы сохраняем спокойствие, внимательно вслушиваемся в голос моря и наблюдаем постоянный бег его многообразных волн; некоторые из них набрасываются на "Тигрис", окатывая нас теплой водой, будто обнимая. Словом, абсолютное право голоса здесь принадлежит только ему, и слушать его очень интересно.

Идем со скоростью около 4 узлов — скоростью хорошего бегуна. Помогает нам и течение, которое несет ладью из залива в сторону Индийского океана.

К полудню слева по борту возникают горы Омана высотой 2000 метров над уровнем моря. Только бы миновать их благополучно! Моторная дау, страховавшая нас все это время, неожиданно исчезла именно сейчас, в наиболее критический момент плавания. Наверное, укрылась от бури в каком-нибудь заливе. Скорей бы уж возвращалась. Пока светло, все реальные опасности хорошо видны; к сожалению, ночью к ним присоединяются воображаемые, увы, незаметные глазу и оттого наиболее драматичные.

На поверхности воды плавают деревянные обломки, надеемся, не сопровождавшей нас дау... Когда имеешь дело с таким плохо управляемым судном, как наше, гораздо страшнее смотреть с моря на берег, чем с берега на море.

Отправляюсь на камбуз готовить ужин. Темнеет, хотя всего 5 часов дня, закат окрашивает небо в красный цвет, море лиловое. Асбьёрн зажигает нефтяные фонари и водружает на мачту алюминиевый экран, чтобы радары крупных судов могли засечь нашу тростниковую скорлупку. Кто-то отдыхает в рубке после целого дня, проведенного на ногах. Тур на мостике, он капитан и должен нести всю ответственность. Норман возится с радио, пытаясь установить связь с какой-нибудь береговой станцией на случай, если лодку понесет на скалы... Юрий на вахте, орудует громоздкими рулями. Он врач, но сейчас его очередь управлять лодкой, и мы не пристаем к нему с нашими болячками.

Готовлю на ужин вареную картошку с луком. Во время шторма лучше не думать, а работать. Хватаясь за все подряд, чтобы удержаться на ногах, до камбуза добирается Тур и сообщает мне, что мы идем со скоростью 5 узлов, то есть галопом, попали в течение, которое несет "Тигрис" к Ормузскому проливу. С 18 до 20 часов моя очередь стоять на вахте. Ночью небо похоже на море, а море с его фосфоресцирующим планктоном — на небо.

Неожиданно прямо по курсу вспыхивает мощный свет маяка, установленного у входа в Ормузский пролив. Ветер делается еще крепче, и море штормит. Удастся ли нам пройти пролив? С этой мыслью ложусь спать, предоставив сменившим меня у руля товарищам не столько направлять ладью, ибо она плывет куда хочет, сколько наблюдать за тем, что неминуемо произойдет.

31 декабря.

Просыпаюсь в 2 часа ночи от лунного света и свежести. Море совершенно спокойное, маяк Ормузского пролива остался позади. Что произошло? Да ничего, кроме того, что мы уже в самой середине пролива, куда занесли нас течение и ветер, вышвырнув из Персидского залива. Вот, значит, как плавали в древние времена — используя за неимением других средств особенности природы, которые уже тогда хорошо знали. Все мы охвачены волнением оттого, что обнаружили сегодня, в наше время извечное свойство морских течений доставлять суда по совершенно определенным маршрутам с одного континента на другой. Море всегда служило путем сообщения, а отнюдь не барьером, разделявшим народы.

Пролив имеет ширину до 30 километров, да и в длину почти столько же. По левому борту у нас персидский берег, по правому — берег Оманского султаната, а по обе стороны идут сплошными вереницами десятки танкеров на загрузку или разгрузку в богатые порты нефтяных стран. О нашей дау никаких сведений. С маленькой резиновой лодки фотографирую идущий в проливе "Тигрис". Ветер и течение умерили свой пыл; кажется, "Тигрис" стоит на месте. В 9 часов наконец появляется дау. Выяснилось, что она стояла на якоре в одном из заливов. Находившийся на ней в качестве переводчика Рашад вновь присоединяется к нам, и начинается праздник.

Сегодня последний день года. Эйч Пи с самого обеда хлопочет на камбузе, готовя какую-то грандиозную "тайную вечерю". По звону склянок мы оставляем рули, бросаем в воду плавучий якорь и рассаживаемся вокруг старательно накрытого (в первый раз!) стола; он украшен рождественской елочкой, которую специально для этого случая припас Юрий. На столе черная и красная икра, глинтвейн, шампанское. С небосвода падают звезды, ни малейшего дуновения ветра, над столом висят нефтяные лампы, и от их света делается веселее. Вначале пьем шампанское и закусываем икрой, затем наступает очередь главного блюда — спагетти с норвежским соусом или, правильнее сказать, норвежский соус со спагетти, поскольку соуса получилось больше. Мы уютно сидим, можно сказать, на поверхности моря, никто не контролирует ход ладьи, со всех сторон мимо проносятся громадные танкеры, люди с дау смотрят нa нас, как на сумасшедших. И действительно: "Тигрис" ходит на привязи вокруг плавучего якоря, а парус его свисает с мачты, как полог в цирке. О, прекрасное введение, позволяющее не ощущать опасности!.. Море похоже на большой сад. Магнитофон нашей молодежи изрыгает чудовищную музыку современных столиц. Просим дать что-нибудь иное, и звуки Бетховена плывут вместе с нами по океану.

Выбираем плавучий якорь и вновь становимся серьезными людьми: серьезно несем вахту, серьезно спим, а "Тигрис" продолжает идти туда, куда его несет течение, точно так же, как и раньше, когда его никто не контролировал.

1 января 1978 года.

Стою на вахте с 4 до 6 часов. Море спокойное, полный штиль. От проходящих поблизости танкеров вздымаются волны, нещадно бьющие в корпус "Тигриса", зеленое море усеяно бесчисленными желеобразными зонтиками медуз.

Волной от танкера сломало деревянную рогатину, которая удерживала левый руль. Решаем уйти на буксире у дау подальше от опасного соседства движущихся кораблей.

Идем вдоль оманского побережья. Ночью к нам приближается катер береговой охраны и чей-то голос спрашивает: "Что это?" "Лодка", — отвечает по-арабски Рашад. "А вы сами кто будете? Не дьяволы?" — "Нет, мы люди". Странная черно-белая птица с хохолком на голове, похожая на монахиню, уселась на руль отдохнуть, но когда Детлеф приблизился, чтобы взять ее в руки, монахиня упорхнула.

В который раз наблюдаю рождение дня. Сначала посветлело небо на востоке, в то время как на западе оно оставалось еще совершенно темным. Затем кучи облаков на востоке из черных становятся серыми на огненно-красном небе, В эти моменты восход очень похож на закат. Время — 5.40 утра. Небо уже совсем посветлело, однако солнце еще не взошло из-за красного горизонта. Проходит всего несколько мгновений, и вот его кромка вспыхивает золотом над морской гладью. Создается впечатление, что мощный поток света, пронизав пространство над океаном, падает как раз на "Тигрис", высвечивая ладью, словно танцовщицу в театре. Вся прелесть состоит в том, что это непередаваемое ощущение, будто находишься под лучом солнечного прожектора, испытывают каждый раз все живущие на земле. В морской степи, на этой пустынной водной поверхности, взгляд различает тысячу разнообразных предметов: неизвестно откуда и куда плывущую деревяшку, спину дельфина, плавник акулы, летающую рыбу, необычной формы волну, водоросль, ночью — любое свечение. Все видно кругом на 360 градусов. На прямой линии, отделяющей воду от неба, немедленно замечаешь любую деталь, и все, что видишь в этом, на первый взгляд пустынном, пространстве, становится объектом пристального внимания. Всякий раз, когда кто-нибудь выходит из рубки, слышишь: какая луна! какие звезды! какое солнце! какое море! смотрите — рыба, чайка, ящик, корабль! Словом, все видно и все берется на заметку.

Бросаем якорь вблизи островов Сувади. К нам приближается рыбачья лодка из Омана, и рыбаки спрашивают нас: "Что ловите?" — "Ничего", — отвечаем мы. — "Что везете?" — "Ничего". — "Что же вы тогда делаете в море?" Я понимаю всю справедливость их удивления. Причина его — совершенно иные, отличные от моих условия жизни и культуры.

Нам передали по радио из Маската, столицы Омана, распоряжение не высаживаться на берег, так как у нас на борту советский гражданин. Затем появилась полиция с проверкой. Убедившись, что наше судно идет под флагом Объединенных Наций, власти разрешили нам войти в порт Маската.

Оказавшись на берегу, первым делом отправляемся на "соук" (рынок) закупить свежую зелень и куриные яйца, которые прекрасно хранятся в течение нескольких месяцев, если их продержать сутки в оливковом или подсолнечном масле. Маскат представляет собой привлекательный перекресток, где встречаются люди всех национальностей, которые сегодня, как и много веков назад, заходят в его порт по пути из Азии, Африки и Европы. Всевозможные оттенки кожи, разнообразные лица, пестрая одежда жителей Маската — все это результат людского смешения, которое началось в добиблейские времена и продолжается поныне.

Хранитель древностей Омана, итальянский археолог Паоло Коста, — родом из Биеллы, и я рад этому знакомству. Тур, Норман, Герман, Тору, Норрис и я едем вместе с ним по суше осматривать древние горы на севере от Маската, где обнаружен храм в форме усеченной ступенчатой пирамиды. Осматривая храм, Тур приходит в необычайное волнение, поскольку подтверждается его теория, согласно которой древние шумеры ходили на своих кораблях от берегов Месопотамии через Ормузский пролив к заморским странам по ту сторону залива. Пирамида — точная копия аналогичных сооружений, строившихся в Месопотамии, Мексике и Перу.

Посещение этого археологического района глубоко взволновало и меня, хотя я не ученый. Вокруг храма сплошные развалины, среди которых выделяется большой круглый резервуар со сложной ирригационной системой, а также укрепления на холмах и многочисленные могильные холмы, относящиеся, по предположениям ученых, к 3000 году до нашей эры. Но самое потрясающее впечатление на нас произвели остатки доисторических медных копей. Древние рудокопы раздробили и сровняли целую гору, превратив ее в ровную местность, покрытую собранным в кучи шлаком, цвета и оттенки которого словно взяты с палитры художника. От необычной горы сохранилась лишь арка на краю гигантской ровной площадки, вероятно оставленная преднамеренно в память о том, что именно здесь рудокопы входили в чрево горы, которую затем полностью срыли в течение веков. Это зрелище побуждает нас вспомнить о многочисленных шумерских надписях, сделанных клинописью на глиняных табличках, в которых говорится о шумерских купцах-мореплавателях, посещавших медную гору в далекой заморской стране на Востоке, именуемой Маган или Макан, откуда их нагруженные медью корабли возвращались, когда наступало лето, в древние месопотамские порты Ура и Урука.

Проведя 8 дней в султанате Омана, мы с помощью 9 длинных весел без всякого буксира выводим "Тигрис" из порта Маската. Покинув пределы порта, поднимаем на мачте большой квадратный парус, и южный ветер несет нас к северу. Хотя мы и удаляемся от берегов, все же идем совсем не в ту сторону, куда намеревались. На следующий день, 13 января, ветер изменился. Теперь он несет "Тигрис" с севера на юг, то есть в направлении, противоположном вчерашнему. Устанавливаем строгий рацион питьевой воды: каждому члену экипажа полагается по литровой фляжке в день. Сижу на борту "Тигриса", опустив ноги в воду; надеюсь таким образом, при помощи йода и солнца, залечить свою рану. На море волнение, вода выглядит сурово.

15 января.

Со вчерашнего дня ветер непрестанно меняет направление. Во все стороны хлещут порывы ветра с дождем. Мы дрейфуем и ждем: либо подует хороший ветер, либо нас вновь прибьет к берегам Омана.

Проводим время за рыбной ловлей. Под килем нашей ладьи прячутся крупные разноцветные рыбы, готовые схватить на лету неосторожную летучую рыбу. Это корифены, или золотые макрели. Необходимо, чтобы наживка прыгала по поверхности воды, подобно летучей рыбе. Чаще всего макрель, уже совершая прыжок, замечает подвох и скрывается под водой, однако случается и схватит приманку. Это большая удача рыболова.

В отличие от экипажей обеих "Ра", здесь, на "Тигрисе", никто не молится богу. Оба наших мусульманина на "Ра", Абдулла из Чада и Мадани из Марокко, целыми днями молились на крыше каюты, подложив под колени красный коврик. На "Тигрисе" никто не выказывает стремлений беседовать с богом или о боге. Если такое и происходит, то скрытно от других. Лишь в отдельных случаях, когда, например, не удается направить лодку в нужную сторону, раздается по-арабски: "Иншалла".

Норвежский корабль "Бруне" совершает рейс вокруг "Тигриса", его моряки фотографируют нас, после чего корабль уходит своим курсом. В полдень появляется советский корабль "Академик Стечкин", с которого через динамики зовут Юрия Сенкевича, Экипажи всех русских кораблей знают, что на борту "Тигриса" представитель их страны. "Академик Стечкин" останавливается неподалеку, и десяток моряков на красной спасательной шлюпке, похожей на подводную лодку, наносят нам визит. Они снабжают нас минеральной водой, свежим хлебом.

13, 14, 15 января.

Мы в 40 милях от Маската, и не исключено, что вернемся к исходному пункту плавания. Пока что наша ладья находится на маршруте танкеров.

16 января.

Ужасная ночь. Дождь хлещет как из ведра, проникая в рубку вместе с сильнейшими порывами ветра. Нас чуть было не раздавили три огромных корабля. Своими радарами они, разумеется, не могли обнаружить нас. Мы же просто не видели их, ослепленные ночной темнотой и стеной дождя. Правда, нам удавалось расслышать глубокое дыхание турбин приближавшихся металлических чудовищ. Это дыхание становилось все громче, казалось, все вокруг дрожит. Мы же суетились на мостике с электрическими фонариками в руках, освещая парус, чтобы нас заметили.

Нашим рулем очень сложно править, поскольку он с трудом поворачивается в деревянной вилке и набухших от воды канатах. Однако что можно сделать даже при хорошем управлении, дабы избежать столкновения с великаном? Все молча вслушивались в приближающийся рокот его моторов и напряженно ждали. Чудовищная мощность двигатетелей подавляла даже страх. Наконец из темноты возникла усеянная световыми точками гигантская тень, рассекавшая флюоресцирующую воду. Вот она идет прямо на "Тигрис", околдовывая нас, обдавая горячим дымом, и проходит мимо в нескольких метрах от наших бренных жизней. Помнится, я даже разглядел картину на стене одного из освещенных салонов. Показалось на секунду, будто я сам сижу в салоне. Теперь, когда совершенно случайно все осталось позади, могу сказать с уверенностью, что эта ночь была чрезвычайно интересной.

Меня посещают разные мысли — хорошие и плохие. Находясь на ладье, к которой я питаю самую глубокую привязанность и ради которой готов на все, лишь бы она держалась на плаву, мне вдруг случается возненавидеть ее, пожелать, чтобы она развалилась на куски или чтобы я сам перерезал единственный обхватывающий ее спиральный канат, подпилил мостик, мачту или поджег судно... Но вскоре я уже зачищаю шкуркой деревянные углы, ласково поглаживая их. То же самое происходит по отношению к моим товарищам, на которых я изливаю всю сумятицу и недовольство своей души, свои недуги и усталость, будто во всем виноваты они. Впрочем, я тут же вновь к ним присоединяюсь, чтобы чувствовать их локоть.

17 января.

Дождь льет не переставая, все промокло, набухло от воды, и жизнь на борту в таких условиях совершенно невыносима. Мы и сами словно набрякли, отяжелели, ходим хмурые. Погода влияет на всех. Не поют наши сверчки, не летают чайки, и в душе у каждого из нас осенняя сырость. Кое-как подкрепляемся стоя, укрывшись под парусиной камбуза и привалившись друг к другу, чтобы удержаться на ногах при этой качке. Только что опрокинуло кастрюлю, и мы лишились доброй половины вареного риса. Даже рули (у нас их два, но сейчас пользуемся одним) страдают от сырости, будто ревматики. Норман уже несколько часов сидит за радио, поддерживая связь с Гавайями, а не с Маскатом, находящимся всего в 50 милях. Наш "Тигрис" впитывает массу воды и медленно, но неумолимо погружается. Единственный выигрыш от дождя в том, что промокшие пеньковые веревки становятся еще прочнее, и не слышно скрипа.

Стою на вахте вместе с Эйч Пи. Полночь, но при свете луны все хорошо видно. Ветер изменился. Он теперь сухой, дует с северо-запада и высушивает атмосферу. "Тигрис" идет к востоку. Если бы нам удалось попасть в долину Инда, я был бы счастлив: ведь она всего в 480 милях. Но ветер наверняка еще изменится, и тогда неизвестно, куда он понесет ладью. Только постоянный ветер сможет привести нас к цели. Когда препоручаешь себя ветру, жить становится проще, хотя ни в чем нет особой уверенности — "Иншалла"! Ах, как хорошо мне бывает во время ветра (если бы только не ревматизм в сырую погоду): ни забот, ни ответственности, он сам меня несет... Достаточно надеть свитер да запастись каким-нибудь бутербродом и... терпением. Зову Юрия и Германа. Они немедленно просыпаются и вылезают сменить нас у руля.

18 января.

Наконец мы снова видим, как восходит солнце, освободившись от облаков, и поверхность океана без единой морщинки раскинулась в небесной голубизне. Легкий бриз плавно несет лодку, как по ручейку, и у всех веселое настроение. Тем из нас, кто привык бриться, сегодняшнее утро предоставляет прекрасную возможность навести красоту.

Идеальная погода удерживается лишь до полудня. Чудесная река, течение которой так славно несло нас к Южному кресту, соединилась, видимо, с другой рекой, и волны, идущие с запада, сталкиваются с волнами, пришедшими с востока, швыряя "Тигрис" направо и налево без всякого уважения. Ловим рыбу. Видимо, от столкновения различных вод море в этом районе богато планктоном и, следовательно, рыбой. Мы поймали золотую макрель и акулу.

Мы каждый день ловим рыбу, но делаем это лишь по необходимости: ведь под килем у нас путешествует целая кладовая.

21 января.

Штиль. Движемся к юго-востоку, влекомые одним лишь течением. За сутки проделали всего 11 миль. Наши голые тела млеют на солнце под магнитофонную музыку. Если бы мы не имели конкретной цели путешествия, было бы совсем прекрасно.

22 января.

Нас решительно сносит к востоку, и мы уже строим планы относительно прибытия в долину Инда — место, имевшее столь большое значение для древних цивилизаций. Мы резво идем в этом направлении, и если все будет продолжаться именно так, то уже через неделю сможем высадиться там, куда, согласно географическим картам, мы никак не должны попасть в это время года, так как на картах указаны совершенно противоположные ветры и течения.

Интересно наблюдать, как в зависимости от направления ветра, который то увлекает нас к востоку или к западу, а то вдруг тащит на север или на юг, мы старательно изыскиваем какую-нибудь заманчивую цель именно там, где должны ее достигнуть. Сегодня для нас самое интересное место на Земле — Инд. Вчера таким же интересным был Мадагаскар, или Сомали, или даже Персидский залив. Днем и ночью не прекращается движение ладьи, и, наверное, правильно, что у каждой цели есть свой смысл и значение. Мне думается, наши предки, подчиняясь естественным законам природы, которые им были известны гораздо лучше, чем нам, путешествовали во все стороны наугад. Открывая при этом земли, наиболее пригодные для развития хозяйства, они обосновывались там, строили города, создавали цивилизации. Эти цивилизации, представляется мне в результате путешествия на "Тигрисе", связаны друг с другом и расположены на путях, по которым людей вели ветры и течения.

В наше время благодаря технике человек следует в нужном ему направлении. Однако, находясь на лодке пятитысячелетней давности, я замечаю: и ветер, и течения имеют свою прелесть именно в том, что влекут человека к неопределенным, неизвестным целям.

На борту некогда скучать. Сегодня с фотоаппаратом в руках я целое утро выжидал, когда можно будет сфотографировать золотых макрелей, которые из-под "Тигриса", где они прячут свои великолепные разноцветные тела (это их крест, как сказала бы моя мать), набрасываются на стаи летучих рыб. Охота происходит на бешеной скорости. Летучие рыбы покрывают по воздуху расстояние в сотни метров, и макрели идут за ними под самой поверхностью воды, словно торпеды, и никогда не остаются без добычи.

Снова наступил штиль, и мы сидим, как в зале ожидания, где движется только время.

Пакистанское побережье всего в 20 милях от нас, но при таком движении нам до него не дойти. Тур предложил решить возникшую проблему с помощью весел, но эта идея никого не вдохновляет.

27 января.

Вместе с Рашадом дежурим на вахте с 4 до 6 часов. Едва выбравшись из рубки, замечаю по левому борту серебристую линию, — по-видимому, пакистанскую землю, а также мутное от песка море, из чего с уверенностью делаю вывод, что мы находимся вблизи побережья. Мы не имеем навигационной карты индо-пакистанского побережья, однако силы природы несут нас именно туда, прямо на высокие рифы, обрамляющие бухту Ормара, где, убрав парус, мы бросаем оба якоря. Волны и сильный ветер треплют ладью. Мы не уверены, удержат ли якоря, и действительно, лодку медленно сносит к берегу, о который с шумом разбиваются морские валы. Делаем попытку зацепиться веслами за мелкое дно, однако оно оказывается слишком твердым. Остается положиться на удачу. Целую ночь с тревогой вслушиваемся в бьющиеся о берег волны в 200 метрах от нас и на рассвете, к великому счастью, обнаруживаем, что якоря прекрасно держали лодку в море, не дав ей разбиться о скалы. Шторм постепенно утихает, можно спокойно глядеть на сухой сверкающий берег, где шествуют караваны верблюдов и стада коз. В резиновой лодке отправляемся на разведку. Ступив на землю, расходимся в разных направлениях, чтобы познакомиться с Ормарой, а заодно и передохнуть от долгого принудительного совместного житья на "Тигрисе".

Добираюсь, утопая по колено в ослепительно белом песке, до соломенных хижин, которые замечаю лишь в последний момент, поскольку их соломенный цвет сливается с таким же цветом гор, богатых ископаемыми, минералами, поднятыми со дна моря в результате вулканической деятельности. Под лучами палящего солнца, среди низких хижин из пальмовых листьев бродят редкие люди. Ко мне приближаются трое мужчин. Сначала они разглядывают меня, а затем знаками дают понять, что готовы помочь мне поднести сумку с фотоаппаратами. Я вызываю в них гораздо большее любопытство, чем они во мне. Мужчины ведут меня к своим хижинам — не столько показать их мне, сколько показать меня своим сородичам.

Мы идем по песку, где нет ни тропинок, ни следов человека: следы тех, кто прошел тут перед нами, занесло ветром. Зелени никакой, за исключением двух пальм. Наверное, когда-то сюда ветер принес пару семян с далеких берегов. Кажется, будто эти люди уцелели после кораблекрушения и живут здесь наподобие Робинзона Крузо. Каждая семья должна полностью обеспечить свою жизнь: выстроить собственный дом, заниматься рыболовством, держать кур, коз, овец, а некоторые счастливчики — даже ишака или верблюда. Здешние люди должны уметь лечить себя, шить себе одежду из цветной ткани, которую доставляют сюда кочующие купцы, должны уметь консервировать (без всяких холодильников) излишки, возникающие в период хорошего урожая. Козам на вымя они надевают что-то вроде лифчика, чтобы голодные козлята не высасывали все молоко, которое предназначено детям. Еще два года назад во всем селении Ормара не было питьевой воды и жители употребляли морскую, черпая ее из выкопанного на самом берегу колодца. Сегодня тут существует водопровод; по нему вода поступает издалека — за 25 миль, наполняя большую цистерну, к которой непрекращающейся процессией идут мужчины с верблюдами и ишаками, несущими пластмассовые бидоны, подходят группами женщины в цветных одеждах с глиняными или алюминиевыми сосудами на голове.

Вчера вечером меня остановил какой-то человек, осветивший мое лицо электрическим фонарем. Он, видимо, охранял своих людей, которые затем появились из темноты. Окружив меня, они знаками потребовали объяснить, кто я такой и что мне надо. Я, в свою очередь, дал им понять, что хочу переговорить с местным главным учителем школы, который, по моим расчетам, должен говорить по-английски. Его вызвали по телефону, и спустя пять минут появился главный учитель в сопровождении нескольких, тоже пожилых, людей. Учитель действительно говорит по-английски. Он приглашает меня в чайхану на чай и рассказывает, что в Ормаре до сих пор был только один европеец, добравшийся сюда с суши за 600 километров из Карачи.

В обществе этих людей, бедных материально, но богатых духовно, нечего опасаться, что останешься без еды, даже если нет денег. Из каждой хижины выходит ее обитатель, предлагая чай, чапати (хлеб), яйцо.

В день нашего отплытия сотни мужчин, а также дети под руководством своего учителя собираются на берегу возле "Тигриса" и прощаются с нами, исполняя особый танец под аккомпанемент барабанов. Среди танцующих нет женщин, они не должны показываться на людях: наверное, очень красивые...

В золотисто-фиолетовом цвете заката на мозаике лиц этих мусульманских жителей Ормары я как бы прочитываю приключения различных народов, которые, пройдя через моря и океаны, оказались здесь и, соединившись друг с другом, оживили пустыню. Я думаю об этом потому, что и мы с нашим "Тигрисом", ладьей прошлого, очутились в Ормаре не по своей воле. И если бы норвежский корабль "Ясон" не пришел за нами из Карачи, если бы не было дороги, соединяющей Ормару со всем прочим миром, если бы не радио у нас на борту — одним словом, если бы мы на самом деле были точно такими же, какими были шумеры, и находились бы в их условиях, то вполне вероятно, что нам пришлось бы остаться в Ормаре и смешаться с местным населением, чтобы выжить.

Разумеется, люди прошлого путешествовали со своими женщинами и семьями, как и подобает настоящим обитателям Земли, которые, где бы они ни очутились, хоть в пустыне, способны, не дрогнув, продолжать свое существование. На наших же современных кораблях путешествуют одни мужчины, будто женщинам этого не дано. И мы, оторвавшись от своих семей, стремимся к абстрактным целям, к каким-то своим заветным, причем точно известным вершинам, откуда мы обязательно вернемся к тем, кто нас ждет. Мы по-прежнему находимся во власти греческих утопий, и в каждом из нас, мужчин, отражается Одиссей, а в наших женщинах — Пенелопа, героические, но самоуничижительные собирательные образы мужчин и женщин.

Мы устремляемся в сторону Карачи, находящегося в 140 милях к востоку. Долина Инда представляет собой один из крупнейших центров Древнего мира. Археологи раскопали недавно в нескольких районах Месопотамии древнейшие печати из Долины Инда и высказали предположение, что между этими двумя географически отдаленными цивилизациями существовала культурная связь по меньшей мере 4000 лет назад. Недавно было установлено, что крупные города Мохенджодаро и Хараппа имели связь с городами на побережье океана.

3 февраля.

Вся наша экспедиция едет на автобусе осматривать Мохенджодаро — город, существовавший за 2500 лет до нашей эры. Мы проезжаем мимо мощного исламского форта Кот-Диджи, расположенного в археологическом районе; сделанные в нем находки относятся к доисторическому периоду.

Когда едешь по долине Инда, история возникает перед тобой не в виде научных открытий, памятников или музеев. Она прочитывается в различных слоях земли, скопившихся здесь в результате речных разливов, один на другом, постепенно похоронив под собой прошлое. Историю видишь и чувствуешь в человечности местных жителей, которые глядят на меня, словно из другой эпохи, так же, как смотрели на меня мои родители, отчего я чувствовал себя их сыном. Наше вчера — Азия, наше сегодня — Европа, неужели наше завтра — Америка?! А может быть, Европа всегда находится в настоящем, подвергаясь воздействию как вчерашнего, так и завтрашнего...

Множество людей, обрабатывающих поля, мелиорированные с помощью вод Инда, шагающих по пыльным дорогам к базару, есть сохраняющийся в тысячелетиях неизменный образ здешнего человека. Несмотря на то, что поверх телеги, которую тащат быки, лежит радиоприемник. Мне кажется, что всё приходящее к этим людям извне усваивается ими, обратный же процесс почти невозможен.

И действительно, сельская телега, которую тащит пара быков, точно такая же, какой пользовались 5000 лет назад. Такую же глиняную модель мы видим в музее Мохенджодаро, фантастическом кирпичном городе с бассейнами, санитарно-гигиеническими приспособлениями, домами и улицами, построенными за тысячи лет до римлян и красноречиво свидетельствующими о том, что в этих местах люди были "цивилизованными" задолго до нашего нулевого года.

7 февраля.

Выходим из Карачи. Буксир выводит нас из порта, на этом его миссия кончается. Мы остаемся одни. Совершенно непонятно, куда занесут "Тигрис" силы природы — ветер и морское течение, хотя сегодня-то они наверняка не прибьют ладью к неизвестной земле.

8 февраля.

Попутный ветер отрывает судно от Пакистана и направляет на юго-запад. Тем временем "Тигрис" успел как следует напитаться водой и осесть. Поверхность моря теперь всего в 40 сантиметрах под нами. Эйч Пи заметил на борту мышь. Хочется верить, что она здесь в единственном числе, так как мышиная семья способна заразить всю пищу.

Море баюкает нас и завораживает неповторимой игрой волн. Если все так пойдет и дальше, нас может отнести к Мадагаскару за 2000 миль отсюда.

Появилась луна, хотя солнце еще не зашло. Она совсем молодая, обращена изгибом на запад и тоже плывет в небе, похожая формой на "Тигрис". Вспоминаю, что в Афганистане во время новолуния люди загадывали желания. Вообще все люди, глядя на луну, поддаются ее очарованию. Она воздействует даже на океанские приливы и отливы. Лишь для тех, кто забаррикадировался в своих городах, луна всего лишь настроение или арена для новых рекордных завоеваний. В море луну хорошо видно. К тому же она освещает водное пространство, и, когда луны нет, нам недостает ее. Появление и исчезновение луны на небе служит нам календарем. Мы соразмеряем свое время с лунными периодами. Нынешняя молодая луна — пятая за время путешествия, и жизнь как бы растянулась во времени. В стремительном ритме нашей жизни под солнцем можно легко потерять счет дням. У нас в народе, когда хотят подчеркнуть, что речь идет о долгом времени, говорят: "От похорон Папы до похорон Папы". По четвертям луны мы каждый месяц ставим стрелки наших часов. Она, как и мы, не светит своим светом, и мы вместе носимся вокруг солнца, чтобы было светло и тепло.

11 февраля.

Проходим в среднем 40 миль в сутки. Могли бы идти и быстрее, если бы удалось все время следовать более прямым курсом, что невозможно, так как отяжелевший "Тигрис" плохо слушается рулей. Впрочем, нас и это устраивает.

Обсуждаем, куда лучше идти. Эйч Пи хочет идти как можно дальше, Юрий — поскорее пересечь линию экватора. Детлеф стремится на Сейшельские острова, Норман — на Мадагаскар, Рашад — в Йемен, — одним словом, каждый хочет что-то свое. Тур не высказывается определенно, но дает понять, что, благополучно добравшись до африканских берегов, мы успешно завершим серию его плаваний, посвященных исследованию древних цивилизаций, — плаваний, начало которым положил маршрут "Кон-Тики" из Америки в Полинезию, затем "Ра" — из Африки в Америку, наконец, наш нынешний маршрут "Тигриса" — из Азии (район, занимающий центральное положение в его теории) в Африку. Герман и я согласны с Туром.

12 февраля.

Штормовая ночь началась вахтой Юрия и Германа. Заклинило рули, и я вылез из каюты под проливным дождем, чтобы отвязать их от вилки. Затем на палубе появляются все остальные — опустить парус, который для такого ветра слишком велик. "Тигриса" швыряет во все стороны, и волны окатывают нас с головой приятными теплыми потоками воды. Управлять парусом чрезвычайно сложно, поскольку промокшие пеньковые канаты не скользят. Постепенно ветер уходит из паруса, и тот начинает со свистом хлестать воздух. Стоя на мостике, с трудом травлю понемногу толстый пеньковый канат, который собрался то ли разодрать на части небо, то ли сделать то же с моими руками.

Мои товарищи также отпускают другие канаты. Когда парус площадью 72 квадратных метра находится на половине пути вниз, раздается треск: сломалась верхушка мачты. "Тигрис" с шумом дергается, похожий на громадного зверя в агонии. Мы вылавливаем из воды парус, опускаем плавучий якорь, чтобы удержаться в направлении волн и ветра, несущегося к западу вместе с роями молний, пронизывающих темноту. В неистовстве бури я как бы испытываю себя и с удовольствием убеждаюсь, что способен не состязаться с природой, а скорее участвовать всеми своими чувствами (включая и страх) в ее естественной последовательной революционной деятельности.

Сделанная из железной проволоки одежная вешалка, висящая в рубке на бамбуковой жерди, раскачиваясь, издает пронзительный скрежет. Пришлось долго возиться, прежде чем я нашел источник скрежета, не дававшего мне заснуть среди гармоничного грохота бури.

13 февраля.

Штиль и влажная жара. Скучно покачиваться в этой соломенной колыбели под тягучую песню канатов и парусов, с противным звуком трущихся друг о друга.

Необычное событие внезапно нарушило наш покой: прямо на носу перед нами простирается море совершенно красного цвета. Течение понемногу подводит нас поближе, и мы плывем, можно сказать, в крови. Берем образец воды. Выясняется, что в ней чрезвычайно много мертвого планктона. Что могло вызвать его смерть? Слишком холодное морское течение или химическое загрязнение воды, вызванное человеком? Причина нам неизвестна. Остается лишь испытывать сильное волнение от впечатления, что плывешь по крови...

15 февраля.

Мы находимся посреди Индийского океана, между арабским побережьем и индийским. Идем на 180 градусов к югу, однако течение сносит нас на 150 градусов к юго-востоку.

Я чувствую, мы все-таки попадем в Африку. Эта перспектива подсказана мне интуицией — животным инструментом, вызывающим видения, способным предупреждать и давать советы. Интуитивные ощущения сплошь и рядом кажутся реальностью. Я полагаю, что все люди более или менее обладают интуицией от рождения, но затем она затухает под воздействием культуры. Я вновь приобретаю ее спустя пять лун, проведенных в море, сидя верхом на допотопном чудовище, которое, чавкая в воде, преодолевает огромные расстояния. Неужели я снова превратился в ребенка? Стал точно таким же, как в детстве, когда, едва не касаясь лицом земли или лужи и разглядывая червяков или головастиков, открывал для себя секреты бытия, а взрослые оттаскивали меня в сторону, потому что я совал этих червяков и землю в рот, чтобы попробовать? Вот что такое инстинкт, он идет от вкуса земли, воды, от погоды — всего, что влияет и на мою природу. Сверчки, мыши, мухи, масса других разнообразных насекомых совершают вместе с нами плавание с одного континента на другой.

17 февраля.

Сегодня я поймал на крючок акулу. Вначале я пытался это сделать, используя для наживки кусок ветчины, однако рыба не клюнула. Тогда, пошарив на "Тигрисе", я отыскал несколько летучих рыб, заскочивших ночью к нам на палубу, и, нанизав их на большой крючок, привязанный к цепи, вытащил полутораметровую акулу. Я выбросил мертвую рыбу в воду и теперь наблюдаю, как "ничто не возникает, ничто не исчезает, но все преобразуется". И действительно, десятки рыб, включая прилипал, которые еще несколько минут назад увивались вокруг своей владычицы, теперь с жадностью пожирают ее; даже огромная акула-молот длиной 3—4 метра приближается к добыче, но уходит прочь. Наконец появляется огромная морская черепаха, которую Асбьёрну удается затащить руками на борт "Тигриса". Мы фотографируем эту зверюгу, отодрав от ее панциря прилипал, и затем как настоящие цивилизованные люди, выпускаем обратно в море в надежде, что это непременно понравится организациям, действующим в защиту животных, хотя рыбаки из Ормары наверняка съели бы ее.

18 февраля.

Море сегодня молчаливое, горячее и совершенно мертвое, как асфальт летом. Ощущение полной изолированности от остального мира. Все молчат. Мы уже давно плывем все вместе, будучи объединенными лишь этим плаванием. Вначале каждый старался словами и делом показать себя. Теперь, спустя пять лун совместной жизни, мы хорошо знаем друг друга. В компаниях подобного типа, в эдакой временно интернациональной обстановке, люди достигают некоторого уровня

доверительности и взаимопонимания, за пределы которого никто не выходит. Разумеется, мы продолжаем старательно работать вместе, но когда требуется поделиться с товарищем чувствами, между нами сразу же возникает культурный и языковой барьер. Каждый продолжает жить в своем мире, никто не вторгается в мой мир. Такое наблюдение сделал я, итальянец, латинянин, индивидуум, нуждающийся в том, чтобы излить кому-то душу, то радостную, то печальную, как времена года. Лишь с латиноамериканцем Германом я не прячу своих чувств и со всей непосредственностью выказываю и свой восторг, и свою усталость. Так же поступает и Герман по отношению ко мне. Вот и сегодня мы разговариваем о фантастической изменчивости человеческого характера. Что плохого в том, что хочется плакать? Почему я не должен этого делать? Почему я должен контролировать это чувство и вообще все другие чувства? Что это еще за закон героев? Почему если мужчина выказывает усталость или плачет, его называют женщиной? Среди всех моих товарищей лишь между Юрием Германом и мной существует глубокая доверительность в отношениях, которая освобождает нас от подобного ненужного стоицизма.

Уже много месяцев мы находимся исключительно в мужской компании. Вот чего нам не хватает — женщины! Единственной настоящей подруги, довершающей нашу личность. Ведь в нашей личности живут два начала — мужское и женское; последнее мы беспощадно ампутируем в себе.

Пора вернуться в круг плодотворной жизни. Мне уже не достаточно больше находиться между небом и морем в плавании, которое объединило историческую науку, философию и спорт.

19 февраля.

6 миль за сутки. Зато подцепили на крюк громадную акулу-молот. Вполне возможно, ту самую, что приплывала позавчера. Она заглотила крючок и в течение двух часов возбуждала страсть латинян, англосаксов, скандинавов, а также, в скрытой форме, и японца Тору. К сожалению и к счастью для себя, рыба-молот сумела освободиться и ушла, повредив киль "Тигриса", когда бесновалась под ним, сорвавшись с крюка.

Спорим о том, что такое экспедиция. Для меня все равно: отправить ли багаж, посылку или самих себя из одного места в другое. При этом, в отличие от посылки, человек за время пути обогащается различными сведениями и чувствами.

25 февраля.

Уже два дня идем при хорошем ветре, и нас обстреливают летучие рыбы, пулями залетающие в нашу каюту или на камбуз, едва не раня нас самих. Сегодня утром мы набрали их 49 штук и сразу же изжарили в масле на завтрак.

Идем в направлении Западной Африки. Но куда именно? Каждый упорно предлагает свой пункт назначения. Тур молчит. Где закончится наше плавание, неизвестно, и от этого на душе беспокойно.

1 марта.

До сомалийского берега осталось 400 миль. Для нас было бы очень важно войти в Аденский залив и проследовать до Красного моря, откуда, как известно, древние египтяне пускались в свои заморские плавания. Возлагаем все надежды на Нептуна. Продолжаются рыбьи представления. Каждый вечер, привлеченные нашими фонарями, над нами порхают целые акробатические школы летучих рыб, наиболее отважные из которых попадают прямо на сковородку. Сбоку от "Тигриса" следуют роты макрелей, подразделенные на взводы — штурмовые, оборонные, поддержки и т. д. Они идут, прячась под корпусом нашего судна, с широко разинутыми ртами и напряженными плавниками, готовые в любой момент ухватить свалившуюся с неба серебристую рыбку. Вместе с ними плывут аристократические барракуды, не удостаивающие ни малейшим вниманием ни нас, ни специально приготовленную наживку на крючке. Проходит довольно много китов. Но они лишь наблюдают за нами, стараясь держаться подальше от нашего ковчега. Самые глупые, оказывается, акулы, так как подходят к нам без всякого страха (или, может быть, это особое доверие?), и нам удается, а точнее сказать, не удается ловить их потому, что они тут же сжирают любую наживку. На камбуз мы отнесли только одну акулу. Остальных выпустили, так как они пахнут мочой: у этих рыб отсутствуют почки, и моча пропитывает все их тело.

6 марта.

Уже два дня Нептун несет нас к желанному Аденскому заливу в сопровождении наших друзей-макрелей, которые гоняются друг за другом в любовных играх. Сейчас как раз период, когда самка мечет икру, а самец находится поблизости, чтобы вовремя оплодотворить ее. Золотые макрели успели стать частью нашего экипажа, и мне больше не хочется их ловить. Прошел месяц с тех пор, как мы покинули Карачи. "Короткий месяц", — говорит Эйч Пи. А для меня он оказался очень длинным.

Юрий отстоял за меня вахту, чтобы я поспал. Я очень ему благодарен, однако вовсе не чувствую никакой обязанности по отношению к нему, поскольку он — мой друг.

Сегодня снова варварские орды волн с белым гребнем, высоких и яростных, вовлекают нас в свою беспокойную суету, отыгрываясь за удручающий штиль минувших дней, который так наскучил нам своим спокойствием. Штормовые волны завладевают нашей душой, возрождают ее и освежают своей дикой революционностью, своей жизненной мощью. Мы входим в другое течение, в другую морскую реку, которая идет вдоль юго-восточного побережья Африканского мыса и впадает в Аденский залив.

Вечером 12 марта замечаем остров Сокотра.

14 марта.

Мы — безработные... Перепоручив себя воле природных сил, ожидаем, когда ветряная фабрика снова примет нас к себе на работу. По-прежнему видна Сокотра.

Нам сообщают по радио из Би-би-си, чтобы мы не заходили на Сокотру, принадлежащую социалистическому Южному Йемену.

В час ночи сменяю у руля Германа, который сообщает, что "Тигрис" кружится на месте от 0 до 360 градусов, что на море полный штиль и держаться за руль незачем. Герман уходит спать, а я заступаю на вахту в темноте, светят только компас и габаритные огни. По-прежнему поют сверчки, которые путешествуют вместе с нами с самого начала. Уже весна, и, может быть, как раз сейчас появляются на свет новые маленькие сверчки. Облака закрывают звезды, становится жарко. Вижу в нескольких милях от нас тень острова Сокотра. Остров совершенно темный, словно там никого нет. В книгах написано, что население острова составляет 1500 человек, что там растут кокосовые и финиковые пальмы, что с гор в море стекают ручьи и что есть в глубине территории острова соленое озеро, которое, не сообщаясь с морем, тем не менее испытывает приливы и отливы. Пытаюсь глазами как следует различить темный остров, а ушами ощутить присутствие жизни, но ничего не обнаруживаю. Одни только сверчки, всплески рыбы, сопение дельфинов и чавканье "Тигриса", лениво покачивающегося на воде, медленно кружащегося вокруг собственной оси приблизительно на одном и том же месте. Зову Рашада сменить меня и тоже ухожу спать. В каюте почему-то сильно пахнет рыбой и деревней. На меня набрасываются москиты. С острова, что ли, прилетели?

15 марта.

Остров всего в 8 милях. На борту царит всеобщее замешательство, изо всех сил прикрываемое юмором. "Ну, что будем делать? Уходим в море или идем к берегу?" — "Лучше дождаться другого ветра, скорого, восьмичасового". — "Пошли к берегу, кокосовых орешков пособираем, свеженьких".

При свете дня виден белый пляж с пальмами и домами. Стоим здесь уже три дня и, как во сне, не можем убежать.

16 марта.

7.30 утра. Вновь возникает северо-восточный ветер, и мы начинаем медленно удаляться от этого кошмара со скоростью мили в час. Всем спорам приходит конец. "Прощай, Сокотра!" — говорит кто-то, а другой добавляет: "До скорого свидания!"

9 часов. С северо-востока к нам приближается под ветром дау с четырьмя рыбаками. Их лодка перегружена рыбой, поверх которой валяется громадная акула-молот (не та ли, что сорвалась с нашего крючка?). Рашад разговаривает по-арабски с рыбаками и узнает, что они с Сокотры и что мы можем спокойно войти в залив Сука и встать на якорь. Они спрашивают у Рашада, не туристы ли мы, и, подарив нам пару тунцов, уходят так быстро, что мы не успеваем (наверное, наши мозги работают медленно) попросить их отбуксировать нас в порт или, наоборот, подальше от острова или попросить передать властям Сокотры наше послание с уведомлением, что мы можем невольно причалить к их берегу. Вновь разгораются споры. "При таком ветре самое лучшее — идти к Красному морю". — "Да, но если ветер прекратится, мы окажемся в том же положении, в каком сидим уже три дня". — "А как же наш научный эксперимент с плаванием, где все должно быть уподоблено условиям древних мореходов? Ведь в те времена не было никаких буксиров". — "Да, но если бы шумеры так же близко подошли к этому острову, как мы, то наверняка остановились бы здесь, чтобы запастись водой и свежими фруктами". — "Согласен, но тогда нам следует своими силами, то есть на веслах или с парусом, добираться до острова, а потом точно так же выходить обратно в море". — "Не обязательно. У древних на веслах могли сидеть и рабы". — "Если мы сойдем на землю, неизвестно, сколько нам придется ждать хорошего ветра". — "Но мы торопимся, и с нами нет наших семей". — "Если мы не поспешим домой, наши женщины уйдут к другим мужчинам" (существенный голос). — "Послушайте, а я согласен сойти на берег в Сокотре при условии, что мы окончим здесь наше плавание". — "Ну уж нет, нам необходимо идти дальше". — "Но как? Неужели при помощи буксира? Тогда уж пускай нас буксируют до Суэцкого канала или прямо в Средиземное море, и наша экспедиция превратится в перевозку тростника берди с пассажирами на борту". Мы все обращаем свои взоры к Туру, ожидая его решения, чтобы прояснить наши противоречия, возникшие оттого, что мы путешествуем сегодня, 16 марта 1978 года, так же, как это делали 5000 лет назад.

Тур ставит вопрос на голосование, и большинством голосов решено во всем положиться на ветер.

10.30 утра. Норман принимает по радио сообщение о том, что норвежское правительство добилось разрешения на заход "Тигриса" в порт Сокотры. Именно сейчас, когда ветер уже понес нас в сторону!.. У нас на обед те самые два тунца, подаренные рыбаками с Сокотры. Тем временем мы ощутимо удаляемся в сторону Рас-Тааба ("усталый мыс"), самой западной точки острова.

17 марта.

Без всяких проблем прошли Рас-Тааб. Ветер пока что работает на нас. За ночь так и не удалось придумать ничего путного, зато нас отнесло еще дальше, и оставшаяся позади Сокотра скрывается из виду. Горизонт по всей своей окружности совершенно чист, не имеет никаких препятствий, и пространство вокруг нас лишено каких бы то ни было ориентиров. Лишь в наших умах продолжает существовать воображаемая "точка", куда мы стремимся попасть. Ведь древние египтяне ходили в Пунт, и, чтобы добраться до него, им необходимо было двигаться на юг от Красного моря (в Сомали?), откуда царица Хатшепсут возвращалась в Египет на ладье, груженной деревьями с корнями, обезьянами и многочисленными неизвестно чем наполненными кувшинами. Путешествие царицы Хатшепсут проиллюстрировано рисунками в ее гробнице-храме, в Луксорской долине цариц.

18 марта.

Со вчерашнего дня мы прошли 59 миль. Это рекорд "Тигриса" в Индийском океане. К вечеру замечаем на юге крупный риф, иначе говоря, микроостров Каль-Фарум, весь белый от гуано.

Два советских траулера останавливаются справа и слева от нас. Юрий ведет переговоры, затем на резиновой лодке переправляется на один из них, откуда спустя четверть часа возвращается с мешком картошки, свежим хлебом, замороженными омарами и навигационными картами Аденского залива. Советские моряки вновь отличились, оказав помощь своему земляку, а вместе с ним и всем нам.

19 марта.

Новый рекорд — 65 миль в сутки, причем в нужном направлении. Мыс Гуардафуи (итальянское название) сомалийского Африканского рога остается в 30 милях к югу, мы идем вдоль побережья Африканского континента.

Видимо, от долгого пребывания в море я дошел до того, что склад моих мыслей стал больше отрицательным, чем положительным. Рассветов и закатов, золотых макрелей, солнца и луны, сияющих над пустынным океаном, китов, волн и моих спутников мне уже недостаточно. Чувствую необходимость вернуться в свой муравейник. Постоянно находясь на воздухе, под солнцем и в воде, тело мое, разумеется, окрепло, набралось здоровья. И все же море слишком велико. Я словно попал в его плен и принужден сносить однообразную неизменность его стихий, которые действуют на меня угнетающе, и некуда от них деться, разве только в мир воображения, уносящего меня далеко за пределы горизонта, где все дышит надеждой.

Мне кажется, что в том самом будущем, новое пространство которого постоянно открывается передо мной, все будет гораздо лучше. Так происходит оттого, что я во многом полагаюсь на свои иллюзии и с таким же ощущением плыву сейчас через море по своему будущему, поскольку самые большие дела человека всегда продиктованы самыми большими надеждами.

23 марта.

На море по-прежнему ветер и волнение, однако мы идем, как моторный катер. "Тигрис" змеей извивается на волнах.

Ладья кишит юркими, шустрыми крабиками, расплодившимися, вероятно, среди стеблей берди.

24 марта.

Полное затмение луны. Зрелище совершенно непередаваемое. Волнующее и фантастическое.

"Тигрис" отяжелел от воды, которую впитал в себя за все это время. Даже некоторые из канатов, обвязывающих его, ослабли и висят измочаленные, похожие на мертвую шкуру, обнажая раны на хрупком корпусе из тростника берди, изъеденном там и здесь кислотами, каких много на поверхности загрязненной воды в морях и портах. Древние мореплаватели конечно же пользовались битумом и смолами, обмазывая тростник, и в их моря не изливались многочисленные реки, отравленные прогрессом. Но "Тигрис" еще долго сможет нести нас.

27 марта.

Со вчерашнего дня пройдена 61 миля. Теперь мы находимся в 65 милях от Джибути, и волны бегут именно туда.

В 14.30 (моя вахта) с запада доносится гул, постепенно превращающийся в свист и рев военного двухмоторного реактивного самолета, который с такой зверской мощью обрушивается на нас, что мы инстинктивно втягиваем голову в плечи. Появляются два вертолета и делают вокруг нас круги. Один вертолет относится к французскому флоту, другой — к американскому. У этого на брюхе висят две бомбы. Экипажи вертолетов фотографируют нас, приветствуют и улетают.

С сомалийского побережья до "Тигриса" доносится грохот взрывов. Там Сомали воюет с Эфиопией. По радио сообщают, что Джибути — единственное место, где мы можем встать к причалу. На сомалийском, эфиопском, эритрейском и йеменском побережьях нам причаливать запретили.

Ну что ж, пожалуй, сделаем спагетти да поужинаем в последний раз у Баб-эль-Мандебского пролива, ведущего в Красное море.

Ночью 28 марта вокруг нас сияют огни маяков и кораблей, идущих через пролив в Красное море и обратно. Положение достаточно напряженное, и это волнует нас. Но мы все равно крепко спим, потому что вахтенный не дремлет и движение наше столь медленно, что даже если мы наткнемся на какую-нибудь коралловую банку, то столкновение будет едва заметным.

29 марта.

5.30 утра. На рассвете раздается шум мотора, и к нам подходит мотояхта "Ютта". В 6 часов мы все уже на ее борту. Здесь и Брюс Норман от Би-би-си, приехавший из Лондона снимать фильм. "Ютта" буксирует нас в гавань Джибути. Золотые макрели покидают нашу компанию, и вместо них под корпусом "Тигриса" снуют многочисленные "домашние" рыбки. В порту Джибути стоят у причалов французские и американские военные корабли, выкрашенные в отвратительный цвет, похожий на грязную морскую воду. Все-таки белые корабли гораздо красивее. В Джибути нас встречает масса народу; мы с удовольствием расхаживаем по твердой земле и плещемся в свежей воде, смывая с себя 126-дневную морскую соль. Наслаждаемся свежими фруктами, салатом, мясом и постелью, которая не раскачивается вместе с волнами.

30 марта.

Тур Хейердал собирает нас у бассейна гостиницы "Фиеста". У него чрезвычайно серьезное лицо. Он объявляет о своем решении завершить экспедицию здесь и... сжечь "Тигрис" в знак протеста против войны. У некоторых из нас наворачиваются на глаза слезы. Хейердал зачитывает письмо, которое будет направлено Генеральному секретарю Организации Объединенных Наций, и просит всех членов экипажа подписать его. Корреспондент Би-би-си берет интервью у каждого из нас по отдельности, чтобы никто не слышал вопросы, заданные другим, и их ответы. Со мной тоже беседуют: "Какое чувство я испытываю теперь, по окончании путешествия?" — "Я счастлив, что участвовал в нем". — "Как мне было на "Тигрисе"? — "И хорошо и плохо". — "Согласен ли я с письмом Тура в Организацию Объединенных Наций, которое я тоже подписал?" — "Конечно, согласен". — "Как я отношусь к решению сжечь "Тигрис"? — "Не думаю, чтобы этот огонь очистил мир от войн и зла. Я не исповедую религии Зороастра, чтобы верить в это, и на месте руководителя не стал бы сжигать нашу ладью".

3 апреля.

Мотояхта "Ютта" выводит нас на буксире к коралловым берегам острова Муша, где мы ставим "Тигрис" на якорь. Сверчки, которые пели нам свои песни на протяжении стольких лун, разлетаются. Крабье население, обитавшее в стеблях берди, тоже куда-то исчезло. И кто знает, успела ли соскочить на берег наша мышь — говорят, корабельные мыши заблаговременно предчувствуют опасность. Эйч Пи готовит взрывное устройство с часовым механизмом. Сработает ли оно? Я в этом не разбираюсь и потому не пристаю к нему с вопросами. Он тщательно поливает палубу бензином, после чего мы покидаем на шлюпке "Тигрис" и поднимаемся на остров Муша. Кино- и фотоаппараты наготове. Время — 18 часов 14 минут 55 секунд... Начинаем обратный отсчет: 5... 4... 3... 2... 1... но ничего не случается (может быть, часы не в порядке?). Проходит еще 10 секунд... и высочайшее пламя, вспыхнув над водой, мгновенно охватывает всю нашу ладью от кормы до носа, от мостика до паруса и верхушки мачты. Пиротехника сделала свое дело. Зрелище — необыкновенное, сильное, волнующее, трогательное, грустное, возбуждающее, успокаивающее, веселое. Я, кажется, начинаю понимать народы, питающие религиозную веру в огонь, который уничтожает, чтобы воссоздавать.

Ю. А. Сенкевич. Высшая категория трудности

Этим альпинистским термином (по-итальянски — "Сестоградо") названа серия книг для молодежи, в которых выдающиеся деятели науки, техники, искусства, спорта рассказывают о своей жизни, о тернистых путях к мастерству, к достижениям, оцениваемым столь высокой оценкой. Уже сам факт предложения, сделанного издательством "La Sorgente" Карло Маури, написать книгу о себе говорит об общественной оценке его труда, мастерства, личности.

И действительно, у себя на родине, в Италии, он был необыкновенно популярен. Как спортсмен входил в десятку лучших альпинистов страны, имел лестное для скалолаза прозвище Паук, был первоклассным яхтсменом. Его очерки печатались в журналах под шапкой "Карло Маури в Африке" или "Карло Маури с Северного полюса". Особым успехом пользовались его фильмы, диапозитивы, фотографии, обнаруживая в нем незаурядного мастера.

Написанная Карло Маури книга "Когда риск — это жизнь" имела большой успех, особенно у молодежи, неожиданный даже для самого автора. Не случайно министерство просвещения Италии рекомендовало его в качестве пособия для чтения.

О чем эта книга? Естественно, она о жизни Карло Маури, о формировании его мировоззрения, о становлении его мастерства спортсмена и путешественника. Но буквально во всех главах книги — своего рода этапах жизни Карло — перед нами выступает человек с его чувствами, сомнениями, общественными интересами и личными привязанностями.

И закономерно, что своеобразным эпиграфом к советскому изданию взяты слова самого Карло Маури: "Я пишу отдельные главы моей истории так, словно речь идет не обо мне, а о другом человеке, точнее — о других людях, о многих из тех, в кого я превращался в каждом своем поступке, событии, деле или путешествии... Альпинист в Альпах, шерпа в Гималаях, эскимос в Гренландии, потомок инка в Андах, масаи на Килиманджаро, первобытный человек среди индейцев Амазонии или аборигенов австралийской пустыни...". Даже этот далеко не полный перечень экспедиций, где участвовал Карло, позволяет судить о его симпатиях и убеждениях. Близость к природе, способность естественно располагать к себе вызывают доверие к нему людей, живущих (по словам неприятных Карло цивилизованных "дикарей") "хуже последней твари". Снобизм белых колонизаторов по отношению к диким племенам Карло квалифицирует как "самое настоящее невежество". Такой вывод подсказывает ему органичное чувство единства, братства детей Земли.

Карло Маури вообще, в любой среде, органичен, и секрет подобной органичности в его любви к людям, животным, растениям — к природе, в обеспокоенности их судьбой. Обеспокоенность за сохранение экологической среды ведет Карло в Амазонию, где сооружается Трансамазонская магистраль. Забота о судьбе белых медведей побуждает его отправиться с экспедицией в Арктику.

Особое место в жизни Карло Маури занимают его путешествия по нашей стране. За короткое время он объездил ее от Балтики до Якутии, от Ленинграда до Средней Азии, совершил поездку по Волге и даже вчерне написал книгу "По обе стороны Волги". Человеку, видевшему многие уголки нашей планеты, кажутся поразительными две вещи: необъятные просторы СССР и его люди. Поражают их широкие интересы в жизни, желание знать больше.

Не все путешествия Карло Маури нашли отражение в его книге. Одни он сам, очевидно, не посчитал нужным включать в нее, другие осуществились уже после ее выхода. Но я уверен, что прочитавший исповедь Карло о своей жизни и странствиях будет благодарен автору, прожившему свой век на высокой ноте Мужества и Преодоления. Не было в его трудной жизни момента, когда бы он решил отойти от выбранного пути, хотя мог это сделать не раз. На протяжении десятилетий Карло, испытывавший тяжелые недуги, преодолевал их лишь для того, как он пишет, чтобы "снова стать обычным человеком". Но жизнь свою он прожил на равных среди отважных людей.

Сломав ногу во время падения в горах, Карло потом в течение 18 лет страдал из-за неправильного сращения большой берцовой кости и остеомиелита. Операции в клиниках Италии, Англии, ФРГ оказались неудачными. Избавление пришло из Советского Союза. Карло взялся вылечить выдающийся ортопед из Кургана Гавриил Абрамович Илизаров. Этот "Микеланджело от ортопедии", как назвал его в своем очерке Карло Маури, сотворил чудо. Карло выписался из клиники здоровым.

Выздоровев, Карло, полный планов и надежд, активно готовит экспедицию в Кордильеры. Этому замыслу, однако, не суждено было осуществиться. 10 мая 1982 года выдающийся путешественник во время очередного восхождения в родных Альпах, почувствовал внезапную боль в груди и после 20 дней отчаянной борьбы за жизнь умер от инфаркта на 52-м году жизни.

По существующей традиции место гибели альпиниста отмечают в Альпах наскальным медальоном. Такой медальон установлен и на месте последнего, рокового восхождения Карло Маури. Он остался навечно в родных ему Альпах, среди друзей, на тропах, где мальчишкой делал первые шаги в альпинизме, где ходил, будучи связным партизанского отряда, куда возвращался из своих экспедиций.

На последующих страницах помещены фотографии Карло Маури, которые он привез в издательство "Физкультура и спорт" для своей книги. К сожалению, участие Карло в ее подготовке к публикации было прервано из-за безвременной смерти автора. Понятно, что представленные снимки (лишь небольшая часть фотонаследия путешественника) не дают исчерпывающей характеристики описываемых в книге событий. Однако и они позволяют увидеть в их создателе талантливого фотохудожника, наблюдателя, рассказчика.


1) Прямо из школы в партизаны
2) Семья Маури — папа Чезаре, мама Эмилия, дети Грациелла, Джанни, Карло, Ида
3) Карло Маури с детьми — Лукой, Паоло, Анной, Франческой, Марией

Лекко — родной город Карло Маури, раскинувшийся в горной местности у одноименного озера в итальянской области Ломбардия

Озера — непременный элемент альпийского пейзажа, от голубых "пятнышек" в высокогорье до гигантов с изящными городками на островах

Свою жизнь в странствиях Карло Маури разбил в книге на отдельные этапы. Этой "периодизации" будем следовать и мы, показывая в фотографиях различные регионы мира, где побывал путешественник, сопровождая показ соответствующим комментарием. Открывают нашу фотоподборку Альпы — родина Карло Маури. Родина, если можно так выразиться, физическая и спортивная. Здесь он появился на свет и вырос в этих горах получил первое альпинистское крещение

Редкий трофей — непуганое стадо парнокопытных обитателей Альп — требует мастерства не только фотоохотника, но и альпиниста

За красоту и величие спутник Карло, семинарист, с почтением назвал эти вершины в Доломитах Отец, Сын и Дух Святой

От известняковых скал "домашней" горы Гриньи открывается на северо-востоке впечатляющий вид на альпийскую вершину Червино

"Сестоградо" — высшая категория трудности. Лазание по "отрицательному углу" позволило в 50-е годы покорить многие не взятые прежде вершины

Снимок на память у снежного останца. Природа гор неистощима на подобные "архитектурные" выдумки

Такие каменные гиганты — отличное место для тренировок альпийских скалолазов

Образованный ветром опасный ледовый карниз на Монблане — высочайшей горе Альп и Западной, Европы (4807 метров)

А эту небольшую обзорную вершину может осилить без особого труда каждый желающий

Необычное зрелище — "бой быков" по-альпийски — всегда собирает толпы любопытных на фуникулере

Народный праздник в Альпах начинается карнавальным шествием по городским улицам в средневековых костюмах под музыку старинных инструментов

Полные динамики и напряжения состязания хлебопеков и кашеваров также входят в программу праздника

Уроки парусной науки на морских просторах. На заднем плане остров Аликуди в Тирренском море
Карло Маури перепробовал в своих путешествиях многие виды транспорта, но начинал он у себя на родине, в Италии, с велосипеда и ишака

В этой подборке фотоиллюстраций некоторые путешествия Карло Маури, как бы мы сказали, "по родному краю" — по югу Италии. Можно поражаться широте спортивных интересов и увлечений Карло. На велосипеде, на ишаках, верхом на коне он объездил Сардинию, опробовал лазаньем ее скалы. Бороздил на яхте Тирренское море. В составе экспедиции вулканологов совершил путешествие к кратеру вулкана Этна на Сицилии, наблюдал извержение и снял его на пленку для фирмы "Кодак"

Во владениях Этны — самого высокого в Европе "постояннодействующего" вулкана

Поднимающиеся из кратера и трещин белые (3340 метров) дымки режут глаза, затрудняют дыхание

Северо-восточный кратер Этны выбрасывает на большую высоту раскаленные вулканические бомбы, лаву

Извержение продолжается. Из образовавшегося жерла неудержимо течет, уничтожая все на своем пути, огненная река

Совершенное в 1958 году восхождение в Каракоруме явилось для Карло Маури суровой школой его мастерства как высотного альпиниста, проверкой его самообладания, способности к выживанию в жестоких условиях высокогорья. Вместе с тем именно в этом восхождении он впервые сталкивается с "дикими людьми" — местными жителями, носильщиками племени балти. Их жизнь, жизнь подобных им будет неизменно интересовать его во всех последующих путешествиях

Растянувшейся на многие метры колонной (около 500 человек и 11 тонн груза) начала свое движение в Каракорум итальянская экспедиция

Экзотическая переправа на бурдюках открывает собой длинный перечень других, не менее трудных переправ на долгом пути к Гашербруму

Сделанный из толстых сплетенных ветвей мост при ходьбе по нему изматывает душу своими раскачиваниями над бешено мчащейся рекой

Колонна альпинистов и высокогорных носильщиков вступает на ледник Балторо — ледяное чудовище, заполняющее всю долину

Вальтер Бонатти первым достигает увенчанной снегом острой скалы — вершины Гашербрум- IV — цели заветной мечты восходителей

Буддийский высокогорный монастырь в Пангбоче уютно расположился в долине на высоте 3985 метров в окружении гималайских громад

Многонациональная экспедиция на Эверест 1971 года под руководством Н. Диренфурта оказалась неудачной из-за организационных неурядиц. В результате группа, шедшая на вершину по западному ребру (в нее входил и Карло Маури), отказалась продолжать восхождение и вернулась в Европу. И отсутствует, вероятно, рассказ об Эвересте в книге Карло потому, что не оставил он следа в его душе. Отдельные эпизоды этой экспедиции воспроизводит помещаемый здесь фоторепортаж Карло Маури

Достопримечательность буддийского монастыря в Пангбоче — юные ламы и скальп йети — снежного человека

Сирдар экспедиции — начальник над шерпами и носильщик, отвечает также за подготовку каравана, наем носильщиков, маршрут и сохранность имущества

Лагерь возле монастыря в Пангбоче с видом на сложенные из камней пирамиды с высеченными на стенах молитвенными надписями

Много обязанностей у Карло Маури в экспедициях, но одна всегда неизменна — фотограф

Зеленые Гималаи остались позади. Колонна носильщиков приближается к полосе ледников, встречающих горовосходителей своим холодным дыханием

Ключ к Эвересту — грандиозный труднопроходимый ледопад Кхумбу постоянно изменяется, сползая на 500 метров в день, разламываясь и образуя трещины

В драматическом восхождении интернациональной группы на Эверест в 1971 году лишь англичанам Д. Уиллансу и Д. Хестону удалось достичь наибольшей высоты — 8236 метров

Оленеводство — традиционная отрасль хозяйства жителей Лапландии, дающая им одежду, питание и хлеб насущный

Новое путешествие Карло Маури, на север, к полюсу, уже не спортивное, а научное — отличная практика некоторых ученых приглашать спортсменов для спортивного обеспечения своих экспедиций. Экспедиция была посвящена учету белых медведей, сбережению их от уничтожения. Поездка к полюсу положила начало глубокому интересу Карло к судьбам животных на Земле, к судьбам самой природы, ее сохранению и воспроизведению. Этот интерес будет играть все возрастающую роль в его путешествиях

Искусство владения лассо при отлове оленей издревле совершенствовалось северными народностями

Женщина саами за работой: оленьи шкуры — традиционный материал северных швей

Семья саами — трое из двадцати трех тысяч, во времена Карло Маури, жителей Тромсё, норвежского городка за Полярным кругом

Национальную одежду саами надевают теперь только по большим национальным праздникам или для дорогого гостя

Причудливая игра света придает нагромождениям льда колдовской вид

Операция "Медведь" в действии: выстрел из специального ружья шприцем с наркотиком останавливает зверя; заснувшего животного обследуют, затем прикрепляют к его ушам бирки с номером, а на шею вешают радиопередатчик, который позволит установить пути миграции "короля" Арктики



Высокие грозные волны как щепку кидают утлое судёнышко, но это уже не так страшит — впереди дорога домой

Дорога к аборигенам пустыни проходит в прямом смысле по красной земле

Техника изготовления и отделки разных видов оружия свидетельствует о высоком уровне ремесла аборигенов

Под сильный глухой звук трубы под названием "диджериду" разыгрываются ритуальные действа на праздниках аборигенов

Способ добывания огня здесь кое-где все тот же, что и в доисторические времена

"Дьявольские камни" в местности Тенант-Крик, результат выветривания гранитов, окутаны легендами австралийских аборгенов
Патрик — охотник из племени малак-малак Для охоты и рыбной ловли аборигены используют в основном копья, которые охотник метает с помощью "катапульты" из упругой коры

Перед охотой Джинджер разрисовывает свое тело грязью; как бы уподобляясь таким образом природе, он испрашивает у нее средства на про питание

Добыв огонь, аборигены разводят из сухой травы или эвкалиптовых дров большой жаркий костер

Белые черви из корней растительности не только вполне сносная пища, но даже пикантный деликатес

Набранные коренья и семена молотят камнями и на костре выпекают хлеб

Валлаби — самые маленькие из австралийских кенгуру

Крошечный сумчатый медведь коала — символ Австралии — живет на деревьях

Резервация в Дарвине. Здесь аборигенам прививают навыки оседлой жизни

Великий праздник "канта-канта" у новогвинейского племени чимбу
Дети — завтрашний день аборигенов Австралии. Каким он будет?

Боевые топоры — обязательная принадлежность празднеств чимбу

Так, разнообразно и с выдумкой, украшают себя мужчины

Мужчины из племени чимбу имеют по нескольку жен. Жена означает богатство: она возделывает поле и рожает детей

Не меньшими, чем у мужчин, изобретательностью и вкусом отличается убранство женщин

Айсберги — порождение ледового континента — предупреждают о том, что Антарктида уже недалеко

В полярном путешествии Карло Маури в Антарктиду его вспомогательные научные обязанности сочетались с непосредственными спортивными — восхождением на никем никогда не пройденные и не покоренные вершины ледового континента. Антарктические странствия для Карло — постоянная проверка себя в борьбе с жестоким холодом — "белым ледяным чудовищем", проверка на выживание, на высокое человеческое самоутверждение

Пингвины устраивают гнезда далеко от воды и к морю отправляются лишь подкормиться, преодолевая для этого внушительные расстояния

Много врагов в Антарктиде у тюленей, отчего они пребывают в постоянной тревоге

Мероприятия по "кольцеванию" тюленей помогут проследить пути их передвижения

В светлые ночи, когда на небе сияет солнце, в Антарктиде можно совершать восхождения на вершины

Очередная антарктическая вершина, на которой взвился итальянский флаг
На восхождении палатку приходится устанавливать прямо на льду, таком старом и сухом, что он не тает даже при контакте с огнем

Альтамира — один из важнейших пунтов на Трансамазонской магистрали

Внизу — один из ее строителей

Трансамазонская магистраль, прорубленная через бескрайние леса Амазонии, поставила перед людьми серьезные проблемы

Сельва — это не только непроходимые леса, но и болота, и мелкие речки, снабжающие индейцев тростником для жилищ

ffff Некоторые речки сплошь зарастают водной растительностью, в том числе и гигантскими "блюдами" виктории-регии

Каучуковые растения — богатство сельвы, стоившее коренным жителям ее немалых жертв

Человек, знающий секреты сельвы, всегда выживает здесь благодаря огромному разнообразию в ней плодовых деревьев

Несмотря на внешность ипохондрика, обезьяны коата довольно энергичны и резво передвигаются в непроходимой сельве благодаря цепкому хвосту и сильным конечностям

Прекрасно приспособился к движению в дремучем лесу ягуар

Труженик сельвы муравей-листорез за работой

Лас-Пас, столица Боливии, - самая высокогорная столица мира (на высоте до 4100 метров). На заднем плане справа – гора Ильимани (6462 метра)

Семьдесят процентов населения Амазонии составляют дети — будущее этой земли

Жилище индейского племени новахов

Таким предстает сверху взору наблюдателя выдающаяся вершина Эквадора, действующий вулкан Котопахи (5897 м)
В Патагонии Карло Маури с товарищами совершили первовосхождение на шесть вершин. Кроме того, они покорили одну из самых трудных вершин в мире — Сьерро-Торре Трудный подъем в условиях постоянно дующих на вершине Сьерро-Торре шквальных ветров

Вершина уже близка!

Национальный парк "Большой каньон" на реке Колорадо (США)
Шпиль вершины Святого Мартина в Аризоне — суровый экзаменатор на мастерство лазанья по гладким отвесным скалам

В 1974 году Карло Маури, участвуя в кругосветных парусных гонках, подходит к южной оконечности южноамериканского архипелага мысу Горн

Карло Маури признавался, что тягу к морским путешествиям, полным неожиданностей, труда и риска, в нем зародили экспедиции Тура Хейердала на "Ра"

В 1972 году Карло Маури организует экспедицию по следам своего великого земляка Марко Поло под девизом "Открыть для себя прошлое, чтобы понять настоящее". Путешествие проходит по Турции, Ираку, Ирану и Афганистану. Древние памятники архитектуры, чересполосица культур, каменные дворцы и соломенные селения на воде, чрезвычайное разнообразие этнических типов, труд, ремесла, обычаи, ритуалы, народные игры — все это нашло в Карло благодарного и справедливого наблюдателя

Первые метры путешествия проходят в Венеции, на родине Марко Поло, и верблюд на фасаде одного из зданий на набережной Милионе как бы символизирует долгий путь впереди, по дорогам и без дорог, в тяжелых климатических условиях

В этом доме на набережной Милионе, наименованной по прозвищу семьи Поло и названию известной книги путешественника, открыт музей Марко Поло


Конный путь экспедиции начался у берегов Средиземного моря, прошел через горы Турции и окончился в Ираке — в междуречье Тигра и Евфрата
Развалины античных храмов, построенных древними зодчими, как и церквей ("каминов фей"), созданных из туфа природой и людьми в Гёреме и Караиме, равно привлекают внимание современных любителей и почитателей прекрасного

Городок Ючхисар в Центральной Анатолии ("тройная крепость" в переводе) живописно возвышается в окружении скальных туфовых конусов

Этот скальный дом в Ургюпе, плод совместного труда человека и природы, имеет внутри этажи, лестницы, расписные стены, часовни и до сих пор служит людям жилищем

Достопримечательность иракского административного центра Самарры — спиралевидный минарет средневековой мечети

Деревня болотных арабов Аль-Сухайн расположена на искусственных островках, сооруженных из стеблей камыша и грязи

В печах, отапливаемых тростником и сухим навозом, женщины на островках выпекают хлеб

Разведение так называемых водных буйволов традиционное занятие обитателей соломенных поселений

В город на продажу рыбы

Обитатели арабских болот используют для передвижения и перевозки грузов легкие, юркие каноэ, с которыми отлично управляются и женщины

Путь по Тигру и Шатт-эль-Арабу завершен. Впереди - плавание на древней парусной лодке до Ормузского пролива к персидской земле. Последний привет Ближнего Востока

По бескрайней мрачной пустыне Лут с древности проходил транзитный караванный путь из Европы в Китай

Тридцатиметровый минарет Миль Надир-Шах — древний маяк в пустыне на "Великом шелковом пути"

В песчаную бурю, бич пустыни (продолжающуюся нередко помногу часов), колючий песок хлещет по лицу, забивается под одежду

В редких селениях, раскинувшихся по трассе в пустыне Лут, воду добывают вот такими дедовскими методами

Овцеводство — традиционно важная отрасль сельского хозяйства народов Передней и Средней Азии

Пастух — повсеместно распространенная и почитаемая профессия в Азии. Нередко ей посвящается целая жизнь

Приобщение к труду на Востоке начинается с раннего детства

Маленькие хлопкоробы при сборе хлопка превосходят подчас в сноровке и результатах даже взрослых

За этот почти цирковой трюк не жалко накинуть лихому торговцу несколько мелких монет

Юные ткачи за равный со взрослыми труд получают в ковровой мастерской меньшую плату

Солнце садится. На закате, когда чудовищная жара спадает, можно продолжить путь по пустыне

Национальная афганская игра "бузкаши" — жестокое, в гладиаторском духе, соревнование двух команд всадников, стремящихся овладеть тушей обезглавленного козла

Вот они, победители, — всадник и его друг конь с желанным трофеем!
Бои животных — излюбленное развлечение народов Востока. Здесь устраиваются схватки петухов, баранов, собак, верблюдов, да, вероятно, не только их. Бойцы-животные, зарабатывающие для своих хозяев деньги, живут подчас лучше самих хозяев и членов их семей

Мечеть XV века в афганской Мекке — городе Мазари-Шариф привлекает к себе паломников из многих исламских стран

В Азии, на родине многих религий, зародилась и религия огнепоклонников — зороастризм. На снимке внизу — новый год у зороастрийцев

Статуя Будды в Бамиане (Афганистан) высотой 53 метра — одна из наиболее крупных культовых статуй в мире
Самобытное красочное узорочье Туркестана отличается высоким мастерством исполнения и имеет давние национальные традиции

Путь в земли афганских киргизов, на плоскогорье Малого Памира, пролегает по труднопроходимой горной местности
Юрта, единственное жилище и убежище афганских киргизов, транспортируется всего одним животным и устанавливается за два часа

Рахманкулхан — глава патриархальной семьи из трех десятков человек

Дойка яков, овец и коз — традиционная обязанность киргизских женщин

Внутри юрты достаточно уютно, светло, просторно, а толстый войлок, которым покрыт деревянный каркас, надежно защищает от морозов и сильных памирских ветров


Прощальное чаепитие на высоте 4250 метров над уровнем моря
В дружной семье Рахманкулхана кроме него две жены и десять детей — от сорока до трех лет

Жизнь афганских киргизов, подобно переправе через эту бешеную памирскую реку, требует быстрого ума и точного решения, сплава мудрости аксакалов и задора молодости

Перевал Вахир высотой 5000 метров. Здесь, на границе Афганистана с Китаем, закончилось путешествие Карло Маури по следам Марко Поло

Полное приключений путешествие на "Ра-1" было прервано в 500 милях от американского побережья.
Прощальный снимок на фоне тонущей ладьи

Последние метры сухопутного путешествия "Ра-II" перед спуском на воду в марокканском городе Сафи

От постоянного проникновения внутрь ладьи воды папирус впитывает ее, и судно, тяжелея, постепенно погружается

Во время очередного шторма прогнуло корпус ладьи, и она превратилась в "соленую купель". По горло в воде О'Хара пытается устранить повреждение

В присутствии сотен людей тростниковый корпус "Тигриса" торжественно сползает в воды Шатт-эль-Араба

На лестницеобразной мачте "Тигриса" реют флаги стран-участниц плавания и Организации Объединённых Наций

Консультации с болотными арабами по постройке судна из тростника берди. Теперь всё это позади

Раздается команда "Поднять парус!", и подхваченная ветром ладья выходит на середину русла Шатт-эль-Араба

Штурман Норман Бейкер с секстантом прокладывает путь в Персидском заливе

Когда сильный ветер погнал "Тигриса" на рифы острова Файлака, на выручку пришел советский сухогруз "Славск" из Одессы

Моряки со "Славска" — гости "Тигриса"

Желтой полосой на синей воде обозначается след нефтеналивного транспорта

Золотая макрель, или корифена, хорошо ловится на летучих рыб, которые во множестве сами выбрасываются на палубу судна

Памятная запись чернилами каракатицы


Фотографирование на память с морской черепахой. Потом ее снова выпустят в море на радость любителям природы

Остатки доисторических медных копей в Омане на месте, где стояла гора, срытая до основания древними рудокопами

Более 100 тысяч песчаных холмиков насыпаны над могилами людей, живших на острове Бахрейн 4500 лет назад

Интересным дополнением к экзотическому плаванию на ладье древних шумеров стала встреча в селении Ормаро (Пакистан) с запряженной быками повозкой на деревянных колесах. Еще более интересно было увидеть макет такой повозки в музее Мохенджодаро и узнать, что этой модели 2500 лет! Время здесь как бы остановилось

Развалины города Мохенджодаро, покинутого жителями около 1500 года до нашей эры, свидетельствуют о высокой культуре древней Индской цивилизации

Предстоящий финиш "Тигриса" у африканских берегов обещает успешное завершение плаваний по исследованию древних цивилизаций

Прощание с "Тигрисом". В знак протеста против войны у Африканского Рога, против гонки вооружений ладья была сожжена командой у входа в Красное море, в виду берегов Африки

Хроника основных путешествий Карло Маури

Из многочисленных ранних восхождений Карло в Альпах можно выделить первое зимнее восхождение на Чима-Гранде ди Лаваредо и первое одиночное восхождение на Пуар в группе вершин массива Монблан.

1956 г. — Огненная Земля (Чили) — первовосхождение на вершину Сармиенто вместе с падре Агостини.

1957 г. — Патагония (Аргентина) — первовосхождение на Сьерро-Морено — Сьерро-Лука — Сьерро-Адела и первая попытка восхождения на Сьерро-Торре вместе с Вальтером Бонатти.

1958 г. — Каракорум (Пакистан) — первовосхождение на Гашербрум-IV (7980 м) вместе с Вальтером Бонатти.

1959 г. — Конго (Африка) — первовосхождение по южному склону массива Рувензори (5109 м).

1960 г. — Гренландия — восхождение на вершины Италия и Тунулья.

1964 г. — Огненная Земля (Чили) — первовосхождение на гору Букланд.

1965 г. — Анды (Аргентина) — восхождение на вершину Аконкагуа (6960 м).

1966 г. — Западная Кордильера (Перу) — первовосхождение на вершину Невадо-Уруашрайн (6000 м).

1966 г. — Амазония (Бразилия) — экспедиция на гору Рио-Намунда.

1967 г. — Австралия — экспедиция к аборигенам пустыни.

1967 г. Новая Гвинея — экспедиция к аборигенам острова; восхождение на вершину Монте-Уиллем.

1967 г. — Новая Зеландия — восхождение на Новозеландские Альпы.

1967/68 г. — Антарктика — экспедиция на Южный Полюс; восхождение на вулкан Эребус (3794 м).

1968 г. — Арктика — научная экспедиция по переписи белых медведей.

1968/69 г. — Антарктика — геологическая экспедиция на массив Бумеранг-Рейндж. Во время этой экспедиции итальянские альпинисты покорили 10 антарктических вершин.

1969 г. — переход через Атлантический океан на парусной лодке "Pa-l" Тура Хейердала.

1970 г. — Патагония (Чили) — вторая попытка восхождения на Сьерро-Торре.

1970 г. — переход через Атлантический океан на папирусной лодке "Ра-II" Тура Хейердала.

1971 г. — Амазония (Бразилия) — экспедиция в глубь сельвы для изучения индейских племен.

1971 г. — Танзания (Африка) — восхождение на массив Килиманджаро (5895 м).

1971 г. — участие в международной альпинистской экспедиции на Эверест (8848 м).

1972/73 г. — экспедиция по маршруту Марко Поло от Венеции до афгано-китайской границы.

1975 г. — Азия — Америка — съемки фильмов о путешествиях.

1977 г. — на международном кинофестивале в Тренто первая премия за лучший документальный фильм об альпинизме.

1977/78 г. — участие в экспедиции Тура Хейердала на камышовой лодке "Тигрис".

1979 г. — Советский Союз — поездка по Уралу и Сибири.

1980 г. "Соляной караванный путь" — экспедиция на лошадях от Дольчеануа на Лигурийском море до Женевы — съемка фильма для телевидения Швейцарии и Италии.

1981/82 г. — популяризация в Италии метода выдающегося советского ортопеда профессора Г. А. Илизарова путем содействия стажировкам итальянских ортопедов из Лекко в Сибири и внедрения метода Илизарова в клинике Лекко (по словам Карло Маури: "мое самое большое предприятие").

Сканирование и обработка книги - Виктор Евлюхин (Москва)

В начало страницы | Главная страница | Карта сервера | Пишите нам



Комментарии и дополнения
 Сид, 22.02.2008
Карло Маури- это имя стало для меня открытием. Его охват тыинственных уголков нашей земли просто поразителен. Восторг и проповедь человеческой жажды открытия сияет в его фотоработах. После них хочется вскочить и побежать на встречу новому!
 Игорь, 04.01.2012
Огромное спасибо за книгу. Удивительная судьба.
Добавление комментария
Автор
E-mail (защищен от спам-ботов)
Комментарий
Введите символы, изображенные на рисунке:
 
1. Разрешается публиковать дополнения или комментарии, несущие собственную информацию. Комментарии должны продолжать публикацию или уточнять ее.
2. Не разрешается публикация бессмысленных сообщений ("Круто!", "Да вранье все это!" и пр.).
3. Не разрешаются оскобления и комментарии, унижающие достоинство автора материала.
Комментарии, не отвечающие требованиям, будут удаляться модератором.
4. Все комментарии проходят обязательную премодерацию. Комментарии публикуются только после одобрения их текста модератором.




© Скиталец, 2001-2011.
Главный редактор: Илья Слепцов.
Программирование: Вячеслав Кокорин.
Реклама на сервере
Спонсорам

Rambler's Top100