Скиталец - сервер для туристов и путешественников
Логин
Пароль
Зарегистрироваться
Главная > Книги Новости туризма на сервере Скиталец - новости в формате RSS



Путешествия по Памиру

Автор: Павел Лукницкий

Издательство ЦК ВЛКСМ
«Молодая гвардия»
1955

Содержание

  1. Глава 1. Мы отправляемся на Памир
    1. В Геологическом комитете. Год 1930-й
    2. Из Ленинграда в Ош
    3. Выступление из Оша
    4. Наконец в седле
    5. Маслагат
  2. Глава 2. Организация ТКЭ
    1. Первые решения
    2. Первый период
    3. В московском научном штабе
    4. В городах и селениях Средней Азии
    5. Последний месяц
    6. В Сталинабаде
    7. В Оше
    8. Прародитель будущей академии
  3. Глава 3. Басмачи
    1. От Оша до Ак-Босоги
    2. Тревога
    3. Нападение
    4. Первые часы в банде
    5. Басмаческий лагерь
    6. Коротко о том, что было дальше
    7. Освобождение
    8. Снова в путь!
  4. Глава 4. В Алайской долине
    1. Через перевал Талдык в Сарыташ
    2. Переход по Алайской долине
    3. Немного географии
    4. О древнем ледяном панцыре
    5. Исследователи Алая
    6. Первая техника на Алае
    7. Альпинисты и геологи в Бордобе
    8. Мир становится шире
    9. Что я думал о будущем?
  5. Глава 5. На Восточном Памире
    1. От Алая до озера Каракуль
    2. У озера Каракуль
    3. Долина Муз-кол и перевал Ак-Байгал
    4. Мургаб (Пост Памирский)
    5. Утро в лагере
    6. Забота о лошадях
    7. Уход Турды-Ахуна
  6. Глава 6. Аличур и маршруты от Аличура
    1. Вид с перевала Баш-Гумбез
    2. Особенности Аличурской долины
    3. Картина, нарисованная Н. Л. Корженевским
    4. Аличур в тридцатом году
    5. Маршрут к Зор-Кулю
    6. В юрте у озера Сасык-Куль
    7. Поликарп Мешков выступает в роли судьи
    8. Палатка в урочище Бузула
  7. Глава 7. По краям гранитной интрузии
    1. Через все преграды
    2. Перемена маршрута
    3. В верховьях неисследованной реки
    4. О контурах гранитов и человеку
  8. Глава 8. За синим памирским камнем
    1. Истина и легенды о ляджуаре
    2. По Шах-Даре и Бадом-Даре
    3. Месторождение найдено!
    4. В следующие годы
  9. Глава 9. Пик Маяковского
    1. Что такое пик Маяковского?
    2. Первая попытка найти перевал
    3. Вторая попытка. Над истоками Ляджуар-Дары
    4. Возвращение в кишлак Бадом
    5. Разведочный маршрут к истокам Биджуар-Дары
    6. Отступление к Шах-Даре
    7. Третья попытка найти перевал. Вверх по Тусиян-Даре
    8. Перевал найден!
    9. К источника Гарм-Чашма
    10. К истокам реки Гарм-Чашма
    11. Через ледник перевала Шитхарв
    12. К истокам реки Вяз-Дара
    13. Пик Маяковского
    14. Спуск к Истыдойдж-айляку
    15. Белого пятна больше нет
  10. Глава 10. В столице горного Бадахшана
    1. По воздушной трассе
    2. Вглядываясь в лицо
    3. Первый вечер
    4. На экзамене
    5. По главной улице
    6. Впечатления прохожего
    7. В правлении колхоза имени Сталина
    8. В маленьком зале
    9. Памирский ботанический сад
    10. Старый знакомый
  11. Глава 11. По пути Марко Поло
    1. Свидетельства венецианца
    2. В Горане и Ишкашиме
    3. Крепости сиахпушей-огнепоклонников
    4. Под ледниками Гиндукуша
  12. Глава 12. Бартанг
    1. Что такое Бартанг?
    2. Кто изучал Бартанг?
    3. Ночь с Иор-Мастоном
    4. Бартангские овринги
    5. На плавательном снаряде
    6. Си-Пондж
    7. Вопреки бездорожью
    8. Молодость
    9. Об одном постановлении
  13. Глава 13. Стихия гор
    1. Сарез до 1911 года
    2. Усойский завал
    3. Советские исследования на Сарезсксм озере
    4. Группа гидроэнергетика Караулова
    5. Научная станция «Сарез»
    6. Обузданный Гунт
    7. О культуре рек
    8. Краткосрочное озеро
  14. Глава 14. Сквозь ледяную завесу
    1. Ванч
    2. Первый в средних широтах мира
    3. В Ванване и Пой-Мазаре
    4. О хорошем, настоящем исследователе
    5. По леднику Географического общества
    6. На ледник Федченко через Кашал-аяк
  15. Глава 15. Высочайшая в мире
    1. 2 МПГ
    2. Смелое решение
    3. Необыкновенное строительство
    4. Дом на нелюдимых высотах
    5. Зимовщики
  16. Глава 16. Тропа по Пянджу
    1. В Шугнане
    2. В Рушане
    3. В теснина Пянджа

От автора

Сравнительно недавно требовался месяц пути верхом, чтобы от последней станции железной дороги, из города Оша (Киргизской ССР) или из столицы Таджикистана Сталинабада (в прошлом Дюшамбе) пробраться каменными нагорными пустынями с севера либо узкими, опасными тропами с запада в административный центр Горно-Бадахшанской автономной области — маленький, единственный на Памире город — Хорог.

Горно-Бадахшанская автономная область — официальное название Памира, страны высочайших в Советском Союзе гор. Область входит в состав Таджикской ССР, занимает половину ее территории площадью в шестьдесят с лишним тысяч квадратных километров.

Животноводы киргизы, в недавнем прошлом кочевые, а в наши дни живущие оседло в колхозах, населяют высокогорные, широкие, образованные когда-то ледниками долины Восточного Памира — Мургабского района Горно-Бадахшанской области.

Горные таджики — бадахшанцы занимаются земледелием, садоводством и шелководством в своих селениях, расположенных по берегам бурных рек на дне глубоких тесных ущелий Западного Памира.

Эти таджики — представители мелких, разъединенных высочайшими, крутыми горными хребтами национальностей Горного Бадахшана: шугнанцы, ваханцы, ишкашимцы, горанцы, рушанцы, бартангцы, язгулемцы, ванчцы. Они населяют пять административных районов области: Ишкашимский, Шугванский, Рошт-Калинский, Рушанский и Ванчский.

На востоке с Памиром граничит Китай, на юге — Афганистан.

Из-за своей исключительной труднодоступности многие географические районы Памира были еще четверть века назад настолько не изучены, что даже на картах обозначались белыми пятнами. Территория этих белых пятен была впервые исследована и нанесена на карту лишь в тридцатых годах.

До 1931 года советским начинаниям на Памире в значительной мере мешали и басмаческие, организованные империалистической разведкой банды и контрреволюционная агитация фанатически настроенных местного феодального кулачества, родовой знати, реакционного духовенства.

Но героическими усилиями пограничников и добровольных отрядов из местного бедняцкого населения последние басмаческие банды на Памире были навсегда ликвидированы в 1931 году. В том же году государственная граница была закрыта.

И год 1931-й стал перевалом, за которым открылось новое, социалистическое будущее этой страны. Уже в 1932 году аэроплан и автомобиль практически освоили пути на Памир. С тех пор он становится все более доступным. Семьдесят два отряда Таджикской комплексной экспедиции Академии наук СССР и СНК СССР приступили к замечательной научно-исследовательской работе, проводившейся до того только отдельными мелкими экспедициями, из которых самой крупной была экспедиция 1928 года. В 1933 году на Памире возникли два первых колхоза, а в 1935 году их стало уже два десятка. В эти годы на Памире произошло столько нового, важного, способствующего дальнейшим колоссальнейшим достижениям во всех областях народного хозяйства и культуры, что Памир в своей социалистической перестройке начал не только быстро догонять республики Средней Азии, но и становиться примером для народов примыкающего к нему, стонущего под ярмом империализма Востока.

В примечательнейшие переломные годы — 1930, 1931, 1932 — мне довелось совершить три продолжительных путешествия по всей территории Памира. Я работал в составе маленьких геологоразведочных и геологопоисковых партий, отправлявшихся в экспедиции на Памир, а в 1932 году был ученым секретарем Таджикской комплексной экспедиции.

За три года я проехал верхом и прошел пешком по высокогорью десять тысяч километров.

В предисловии к одной из моих книг, изданной в 1933 году, я писал:

«Я надеюсь посетить Памир еще paз — через несколько лет. Я проеду его в легковом быстроходном автомобиле. Я пролечу над ним в комфортабельном самолете. Мне будет приятно в несколько дней, с легкостью и удобствами, повторить те маршруты, которые я совершал в течение долгих месяцев, полных трудностей и лишений. И, конечно, я опять не узнаю эту хорошо знакомую мне страну!»

Мечта моя осуществилась в 1952 году, когда мне удалось вновь совершить поездку по всем районам Памира, кроме Мургабского. Это была поучительная поездка, полная размышлений о величии всего, что достигнуто нами за такой исторически короткий срок.

И, вернувшись с Памира, я решил написать эту книгу, чтобы поведать читателям все главное из того, что видел своими глазами почти четверть века назад и снова видел теперь; чтобы передать читателю некоторые мои знания о Памире; чтобы постараться вызвать в читателе те чувства, какие испытаны мною самим во время путешествий по известному все еще столь немногим людям Памиру.

Обрабатывая часть материала, извлеченного из путевых дневников разных лет, я решил в изложении его предпочесть принцип географический принципу хронологическому. Такой географический принцип, хоть часто и заставляет меня пренебрегать строгой последовательностью событий, но зато помогает сконцентрировать в каждой из глав сведения об одном и том же, посещенном мною несколько раз районе, а значит, дает возможность нарисовать более живо и полно картину его.

Оправданным мне представляется стремление рассказать кое-что о прежних исследованиях Памира, совершенных во все времена истории. Не претендуя на полноту моих сообщений (о Памире написаны многие сотни специальных научных трудов!), я буду удовлетворен, если предлагаемая книга даст читателю хотя бы общее представление об той своеобразнейшей высокогорной области.

Буду признателен читателям, которые укажут мне на те неточности и ошибки, какие в этой книге, возможно, окажутся допущенными мною, хоть я и старался избежать их.

Москва, июль 1954 года

ГЛАВА 1

МЫ ОТПРАВЛЯЕМСЯ НА ПАМИР

В Геологическом комитете. Год 1930-й

«...содержит spirifer radiatus sow и потому, почти наверное, представляет верхний силур, верхние горизонты...» Здесь тонкие, с отливом синевы жилистые пальцы в последний раз надавили на обшмыганную ручку пера, вывели мелкую, без всякого росчерка подпись: «Профессор В. Палей».

Определение фауны было закончено. До начала заседания оставался свободный час, который можно было использовать как угодно. Можно было спуститься вниз, во второй этаж, и проконсультировать работу картографов. Можно было пройти в библиотеку и спросить отчет XIII Геологического конгресса в Торонто, из которого давно нужно было выписать цифры подсчета запасов Домбровского угольного бассейна в Польше. Наконец, можно было сходить в столовую, пообедать. В столовой, конечно, очередь. («Безобразие, хоть бы разные часы установили для студентов и для профессорского состава», — подумал профессор Палей). Коллекторы опять пристанут с расспросами. («Никакого самолюбия! Когда я был в их возрасте, я бы лучше лишний день просидел над книгами, а постыдился бы признаться старшим в своей неграмотности») Библиотека? Подождет. («В мое время профессоров не заставляли бегать по библиотекам из-за каждого пустяка. Только скажи, все выпишут, принесут на дом»)

Профессор Палей потер ладонью под столом онемевшее колено. Хотел вытянуться, побаливала поясница, приятно было разогнуть спину. Он уперся руками в стол, чтобы отодвинуться вместе со стулом. Но позади стояли вьючные ящики, загромоздившие все пространство между профессорской спиной и громадным застекленным книжным шкафом, и потому стул не сдвинулся с места.

— Чёртова теснота, — буркнул Палей и, облокотившись на стол, охватил ладонями серые, небритые щеки. Не поворачивая головы, он обвел утомленными глазами всю комнату и, зло усмехнувшись, задумался.

Закуток, где находился профессор Палей, впрочем, никак нельзя было считать комнатой. Громадное помещение с высоким потолком, с большими светлыми окнами было во всех направлениях перегорожено шкафами, примкнутыми один к другому. Шкафы образовали узкие коридоры, в которые едва мог бы протиснуться человек, будь он объемов, хоть немного превышавших обычные. («Что делал бы тут старый Мушкетов?» — подумал Палей о геологической знаменитости, известной своей полнотой). Коридоры соединяли между собой крохотные клетушки, в каждой из которых едва умещался стол с приставленным к нему стулом. У подоконников и во всех остающихся свободных местах громоздились простые и вьючные ящики, наполненные неразобранными образцами с фауной — бесформенными грудами острых камней, завернутых вместе с этикетками в маленькие, помеченные номерами мешочки. Эта фауна годами свозилась сюда со всех концов Средней Азии, и, конечно, профессор Палей мог бы скорее в ней разобраться, если б не был обременен, по меньшей мере, двумя десятками самых разнообразных обязанностей — от чтения лекций студентам до участия в заседаниях месткома. Фауна была всюду: на кромках книжных полок, на ящиках, на подоконниках, даже на столе, заваленном картами, книгами и бумагами. На столе образцы пород лежали без оберток среди карандашей, линеек, луп, склянок с кислотой — серые, желтые, черные, присыпанные пеплом папиросных окурков, сдвинутые грудой к краям стола и образовавшие подобие скалистых берегов вокруг лагуны, в которую упирались локти профессора и в которой, кроме этих локтей, умещались лист мелко исписанной бумаги, большая чернильница и тяжелое медное пресс-папье.

Все это называлось кабинетом профессора Палея. За шкафами, в других закоулках, за такими же загроможденными столами сидели другие профессора, горные инженеры, научные работники. Каждый из них шуршал бумагами, скрипел пером, постукивал по камням молоточком, разговаривал с посетителями, которые усаживались прямо на угол стола, иногда передвигал ящики. Каждый из них был руководителем отдельного участка научной работы, каждый имел печатные труды и свою творческую идею. Огромная комната походила на улей, в сотах которого сырой материал геологии — фауна, шлифы, анализы, записи путевых дневников — перерабатывался в гипотезы, в теории, в густой мед научного знания о недрах исследуемой страны.

Геологический комитет, сокращенно именуемый Геолком, состоял из множества таких комнат, окнами выходивших на просторный пустырь, на котором медленно воздвигалось колоссальное новое здание. Даже сквозь двойные замазанные рамы оттуда доносился стук уже не геологических, а строительных молотков, визг круглой пилы, скрип лебедок и талей. Новое здание вырастало в лесах, в пыли строительных материалов, в напряжении ударничества и социалистического соревнования. Новое здание не могло быть готово раньше, чем через два года.

Профессор Палей не думал об этом здании. Вся жизнь профессора Палея прошла в мыслях о прошлом, исчисляемом миллионами лет; в мыслях о прошлом — от архея до кайнозоя, до послетретичных плейстоцена и голоцена. Профессор Палей яснее многих других представлял себе все, что случилось с Землею за эти миллионы лет. Профессор Палей вобрал в себя все накопленные учеными знания об этих миллионах лет. От Эмпедокла Агрегентского, приписывавшего возникновение гор действию центрального огня; от Страбона, искавшего причины горообразования в вулканических силах; от Аристотеля, считавшего, что горы возникают в результате грандиозных провалов в обширные подземные пустоты, до современной гипотезы геолога Джоли, утверждающей, что главную роль в истории и жизни планеты играет распад радиоактивных веществ, дарящий Земле вечное тепло, вечную юность, способность вечного возрождения. Все, что вобрал в себя профессор Палей, построилось строгой системой в клеточках его мозга, увлекало и волновало его и действовало на его воображение. Выше всего на свете, ценнее собственной жизни была великая истина науки, дающей ответ на все вопросы, какие ставит природа перед человеческим разумом. Профессор Палей работал неустанно всю свою жизнь, считая, что если вся его деятельность поможет человечеству хоть на йоту приблизиться к правильному познанию мира, значит всей своей жизнью он выполнил предначертанное ей назначенье. По справедливости, профессор Палей считался одним из лучших специалистов в Советском Союзе.

Профессор Палей сидит за своим столом, охватив сухими руками худые щеки. Закрывает глаза и трет морщинистый лоб концами пальцев. Если бы в эту минуту внезапно исчезли надвинутые друг на друга шкафы, и горы вьючных ящиков, и все столы вместе с работниками, навалившимися на них, если б исчезло все, что создало здесь тесноту, неудобства, шумы, весь новый быт, то, открыв глаза, профессор Палей увидел бы себя одного в огромной, просторной, первозданного вида комнате за массивным дубовым, старинной работы, столом, на зеленом сукне которого не нашлось бы ни единой пылинки, а по краям которого в строгом порядке стояли бы лампа с яйцевидным розовым абажуром, тяжелая малахитовая чернильница, аккуратная стопочка книг — и ничего больше, кроме настольного электрического звонка. Позвонить — дверь ответит почтительным стуком, неслышными шагами по мягкому ковру к столу подойдет курьер с блестящими пуговицами на суконном мундире, кашлянет в кулак вместо вопроса и мелкой трусцой побежит исполнять поручение. А в комнате — никого, тишина, чистый воздух, и не надо ни о чем беспокоиться, не надо никуда торопиться, — штатный геолог Палей может, как хочет, располагать своим временем. Он упитан и благодушен, пушисты его молодые, аккуратно расчесанные усы. В этом кабинете он полновластный хозяин, кабинет его светел и чист, как сама наука, которой он предан, — только ей одной служит он в этом мире. Глаза науки смотрят в тайны веков и пространств. Штатный геолог Палей думает о рожденье и преображеньях Земли. Перед ним на столе планшет геологической карты. Слева направо по карте тянутся разноцветные полосы: бледнорозовая чистая полоса — это докембрий, это архейская группа, это розовое детство планеты. Ниже протянулась серозеленая полоса — это силур, это цвет бесконечного зеленого моря, насыщенного граптолитами и плеченогими моллюсками. В зеленую полосу врывается темный коричневый цвет девонской системы. Его пересекает голубая, как воздух, которым люди дышат сейчас, полоса юрской системы. Эти полосы наползли одна на другую, эти полосы повествуют о том, как наслаивались пластами осадки древних морей. Четыре года в поле и в своем кабинете работал штатный геолог Палей, чтоб провести на карте эти четыре разноцветные полосы. Он счастлив: эта карта — ценный вклад в сокровищницу науки. Эту карту он повесит на стене своего кабинета, эту карту он напечатает в своем немногословном труде. Над ней будут спорить и волноваться поколенья геологов.

И, наклонившись над геологической картой, собрав свои мысли, профессор Палей размышляет о несогласном налегании мезозоя на отложениях девона.

Тишина кабинета помогает ему глубоко погрузиться в раздумье. За толстыми стенами кабинета, вправо и влево, располагаются такие же тихие и огромные кабинеты. В каждом из них помещается один человек. Каждый такой человек — штатный геолог. Всех штатных геологов числится тридцать. Впрочем, есть еще кабинеты адъюнкт-геологов. Эти работники науки рангом пониже. Их двадцать. Всех научных, работников, занятых геологическими исследованиями на всем пространстве России, насчитывается сто пятьдесят человек.

Да... Так было, кажется, еще совсем недавн. Так было до 1920 года — года революционной реорганизации комитета.

Почти все тридцать штатных геологов работали над составлением стоверстной геологической карты России. Но и за десять лет работы они могли бы составить только ничтожную ее часть. Их теоретический вклад в сокровищницу науки был ценен, но слишком мал. Многие из них к тому же презирали всякий «практицизм», считая, что их долг служить только «чистой» науке.

Профессор Палей отнял ладони от лба, открыл серые, выцветшие глаза и взглянул на часы. Вставая, он едва не задел локтем кучу образцов и, побледнев, отшатнулся — всю жизнь считал он, что рассыпать фауну было бы святотатством... Но такая здесь теснота!.. Молча, с предельною аккуратностью он переложил образцы подальше от края стола, снова взглянул на часы («уже началось, наверное») и направился к двери.

В прежнее время в коридоре комитета можно было бы устраивать велосипедные гонки. Прямой и широкий, от одного до другого конца он тянулся не менее чем на полкилометра. По одной его стороне мелькали однообразные двери, по другой стороне — такие же однообразные широкие окна. Теперь коридор был рассечен по всей длине невысокою тонкою переборкой. Мелко нарезанные клетушки занимали все пространство между переборкой и окнами. В клетушках упирались друг в друга столы, и зеленый свет абажуров настольных ламп смешивался с дневным зимним сумраком, плывущим из окон. Над столами склонялись бесчисленные, бледные от двойного света лица сотрудников. В каждой клетушке помещался какой-нибудь отдел или сектор огромного учреждения. Пространство между переборкой и дверями осталось коридором, который стал вдвое уже прежнего. Вся переборка была заклеена картами, диаграммами, профилями, схемами, стенными газетами, приказами и уведомлениями. Между дверями высились забитые книгами шкафы и все те же ящики с образцами пород. В оставшемся проходе, двигались, топтались, как в трамвае, раздвигая один другого, люди. Все они работали в одном учреждении, но большинство из них не знало друг друга. Здесь были профессора, горные инженеры, бухгалтеры, лаборанты, студенты, чертежники, топографы и коллекторы. Здесь были стратиграфы, палеонтологи, петрографы, картографы, геофизики, минералоги.

Здесь были мужчины и женщины, юноши и старики — коммунисты, комсомольцы и беспартийные; люди в пиджаках и кожаных куртках; в бухарских тюбетейках и в мордовских меховых шапках; в болотных сапогах и в лакированных туфельках. Половина этих людей была начальниками и сотрудниками геологических, поисковых и разведочных партий, по весне отправлявшихся во все углы Советского Союза: в Хибины и в Бурят-Монголию, на Камчатку и на Кавказ, на Новую Землю и в Казахстан, к границам Афганистана и к границам Норвегии. Поздней весною коридор пустел. Летом он был безлюден, как ночная захолустная улица. Но сейчас, в конце зимы, он был подобен перрону вокзала, отправляющему поезда каждые десять минут. Люди готовились к полевой работе. Люди бились за сметы, за планы, за снаряжение и продовольствие, за каждый инструмент, за штаты, за ассигнования. Люди штурмовали кабинеты профессоров, лаборатории, кладовые, месткомы; люди волновались и суетились, спешили, забывали обедать, забывали адреса своих квартир и общежитий, забывали свои имена. Восемьсот партий должны были выехать в поле до 1 мая. Восемьсот партий должны были всем обеспечить себя до зимы. Сотрудники восьмисот партий должны были десятки и сотни раз пройти взад и вперед по этому коридору.

Профессор Василий Дементьевич Палей медленно шел по коридору от дверей своего кабинета к кабинету директора Института геологической карты. Из гущи людей навстречу ему выдвинулся человек громадного объема и роста, в сером, отлично сшитом пиджаке, в тщательно проутюженных брюках. Чуть накрахмаленный воротничок, казалось, стеснял его загорелую массивную шею. Холстые губы, широкие скулы, узкие прорези почти раскосых глаз — все его мясистое, словно с размаху выделанное лицо ясно свидетельствовало о его киргизском происхождении. Малахай и широкополый халат, казалось, гораздо более, чем аккуратный городской костюм, соответствовали бы его обветренному лицу и массивной плечистости.

Посторонний человек, прежде чем заговорить с ним, вероятно, невольным движением оглянулся бы, ища переводчика. Однако, надвинувшись на Палея, этот киргизского облика молодой человек произнес без всякого акцента, по-русски, мягким, немного грудным голосом:

— Простите, Василий Дементьевич... Парочку слов... Не задержу вас? Или вы спешите? Профессор Палей остановился и приветливо улыбнулся:

— Нет, почему же, Георгий Лазаревич... Пожалуйста... Я - в заседание, но там начать могут и без меня. Успею. Да... Искренне рад вас поздравить.

— С чем именно, Василий Дементьевич?

— Ну, как же, как же... В мое время молодой человек, успешно окончивший институт, вспрыскивал свое звание горного инженера, по меньшей мере, дюжиною шампанского. Искренне поздравляю. Теперь получайте партию и поезжайте начальником... Куда, думаете? Давайте отойдем в сторонку, вон как толкаются и разговаривать не дадут. Собеседники прижались к перегородке, за которой стрекотали пишущие машинки. Оба они не уступали друг другу в росте, но профессор Палей сейчас казался тощим и жилистым, а его тонкий с горбинкою нос и сухо поджатые узкие губы делали его когда-то красивое лицо острым и худосочным. Чуть заметное вздрагивание выпуклых мелкоморщинистых век выдавало давно уже нажитую им неврастению. Здоровое, полнокровное лицо собеседника вызывало в нем чувство зависти, впрочем совершенно им неосознанное. Профессор Палей вынул из жилетного кармана серебряный портсигар и раскрыл его перед молодым геологом.

— Не курю.

— Ах, простите, пожалуйста... Слушаю вас, весь внимание.

— Так вот, Василий Дементьевич. Шампанского мне и пробовать не приходилось. А звание свое я с удовольствием отметил бы, но иначе. Меня на Урал хотят отправить, а мне хотелось бы взять другой район. Что я Уралу и что мне Урал? Думается, в другом районе я могу принести больше пользы...

Профессор Палей прищурился:

— Что, дорогой мой, на экзотику потянуло? Знаю я, на Памир хотите!

Юдин подобрал губы; лицо его приобрело выражение деловитой серьезности;

— Видите ли, Василий Дементьевич... Экзотика тут ни при чем. Но выбор этого объекта мне представляется рациональным по следующим причинам... Я привык к высоким горам.

Я превосходно владею местными языками. Я уже не раз бывал там на студенческой практике вместе со знатоком Памира, моим учителем Дмитрием Васильевичем Наливкиным. Непосредственное руководство такого авторитета, каким является он, дало мне, я смею надеяться, достаточные основы для понимания геологии этой страны. Объект этот, безусловно, заслуживает внимания. Мало кто захочет туда поехать из-за его труднодоступности. Я туда еду охотно. А на Урал желающих и без меня наберется много.

Профессор Палей, дымя папиросой, быстро соображал. И мысли его задерживались на следующих опорных точках:

«Хочет ехать, потому что никто больше там не работает. Тщеславие. Хочет обратить на себя внимание... Конечно, других причин нет. Но Памир действительно интересен. Юноша неопытен, но склонность к науке у него есть. Ну что ж! Дам ему маленький район, пусть составляет карту и собирает фауну...»

— Я, Георгий Лазаревич, не против Памира. Ваше желание ехать на Памир свидетельствует о вашей скромности, о том, что вы не гонитесь за большим и не ищете славы открывателя каких-нибудь колоссальных сырьевых богатств. У нас бывает: едва получил геолог самостоятельность, едва пух на крылышках показался, он уж и норовит в киты вылезти, открыть что-нибудь этакое особенное. А я скажу: сначала надо прокипеть в глубинах науки, набраться опыта, а уж потом прославляться, как хочешь. Рад за вас, искренне рад. Если распредбюро спросит моего мнения, буду поддерживать. Вы, конечно, возьмете задание по геолкарте?

— Конечно, Василий Дементьевич... Не скрою, за большим не гонюсь. Значит, я моту рассчитывать на ваше содействие?

— Вполне.

Собеседники раскланялись: один с любезностью дипломата, другой — с подчеркнутой почтительностью. Профессор Палей направился дальше по людному коридору. Юдин свернул в одну из клетушек, над дверью которой чернела надпись: «Распредбюро».

Георгий Лазаревич Юдин, родившийся в городе Караколе, у озера Иссык-Куль, был горным жителем. Он обладал крепким здоровьем. Отец его, Лазарь Юдин, постоянно пребывавший под надзором полиции (за организацию забастовки при постройке Оренбург-Ташкентской железной дороги), отличался суровым нравом. Когда сын окончил школу второй ступени, отец дал ему на дорогу немного денег, хлеба и сказал:

— Иди. И учись. Будь, кем хочешь, но чтоб ты у меня был человеком. Каждый сам себя должен ставить на ноги.

И Георгий Юдин пошел пешком из Каракола в Ташкент. Пересек горы Тянь-Шаня, степи и реки. Поступил в Ташкентский университет. Стал геологом. Деньги за все эти годы зарабатывал себе сам.

Знающие его люди утверждали, что он обладал непреклонной волей, был расчетлив, сметлив, хитер и бесконечно самоуверен. Двадцати лет от роду он мог без видимого усилия поднять за ушки пятипудовый мешок риса и навьючить его на лошадь. Лошадей он знал превосходно, умел их ковать и лечить. Хорошо стрелял и ничего не боялся.

Впервые на Памир он попал благодаря профессору Д. В. Наливкину.

В 1927 году Д. В. Наливкин занимался составлением геологической карты Памира и делал общие геологические наблюдения. До него геологи, посещавшие Памир, составляли только маршрутные описания, и почти никто из них не пытался систематизировать геологические знания об этой в ту пору малоисследованной стране.

Д. В. Наливкин начал свои путешествия по Памиру в 1915 году. К своему отчету он тогда приложил схему древнего оледенения Памира, иллюстрировал ее рядом детальных описаний и, сличив работы прежних геологов со своими, сделал первую попытку дать общие геологические представления о Памире.

Отправляясь в 1927 году вновь в экспедицию на Памир, Д. В. Наливкин, — к этому времени уже один из виднейших в Советском Союзе палеонтологов и стратиграфов, — ненадолго задержался в Ташкенте. Однажды ему пришлось экзаменовать ташкентских студентов-геологов. Лучше всех определил какую-то ракушку, лучше всех на все вопросы ответил студент Георгий Юдин.

Выяснив, что, кроме теоретических познаний, Юдин отлично владеет киргизским языком, а также обладает и хорошим знанием лошадей, Д. В. Наливкин предложил ему должность коллектора в своей маленькой экспедиции.

По окончании экспедиции Д. В. Наливкин помог Юдину поступить в Ленинградский горный институт.

В 1928 году Юдин участвовал в первой крупной Памирской комплексной экспедиции Академии наук СССР; в следующем, 1929 году, уже получив самостоятельное задание, Юдин побывал на Памире в третий раз.

Конечно, к 1930 году он был уже специалистом по изучению этой все еще малоисследованной высокогорной области нашей страны. И, конечно, он был увлечен Памиром!

Стол. За столом человек во френче, тонколицый, бледный, С черною бородой. Это человек гражданской войны. Вместо треска пулеметов за стенами его штаба сейчас треск «континиенталей» и «ундервудов». Он в штабе одной из армий, завоевывающих недра земли. Его минуты рассчитаны. Его разговоры размеренны и лаконичны. Наступление назначено на начало весны. Он со своими двумя заместителями должен принять восемьсот начальников, выслушать их доклады, дать им инструкции, утвердить намеченную ими дислокацию генерального боя. Восемьсот начальников могут быть в кожаных куртках, с полевыми сумками через плечо, с кобурами револьверов. Но могут быть и в пиджаках, в крахмальных воротничках, в туфельках на высоком лакированном каблуке. Внешность безразлична. Суть — одна. Каждый из них — командир полевого и боевого отряда армии геологов, разведчиков и поисковиков. Перед Юдиным десяток затылков и спин. Очередь уменьшается. Юдин подходит к столу.

Распорядитель гладит черную бороду, поднимает строгие металлические глаза:

— Куда направляетесь?

С этим человеком незачем рассыпаться в любезностях, нельзя тянуть нерешительных фраз. Юдин прям, лицо его сурово, в глазах и в голосе — убежденность.

— Направляют на Урал. Считаю нецелесообразным.

— Почему?

— Урала не знаю. Не был там. Специализируюсь по другому району.

— Именно?

— Памир.

— Экзотика тянет?

— Нет. Я уже трижды был на Памире. Знаю языки. Привык к высокогорью.

(«Это довод. Но какую пользу стране может он принести, работая на Памире?»)

— Какой наметили план работы?

— Страна не освещена геологически. Были только отдельные маршрутные съемки. Хочу взять на себя картирование.

(«Работа чисто теоретическая. Нужна как основа дальнейшего изучения. В Союзе не должно быть ни одного не освещенного картой района. Надо подумать»)

— В каких еще районах бывали?

— Не был нигде. В литературе о Памире есть указания об отдельных точках металлических ископаемых. Попутно с основным заданием — составлением геолкарты — хочу проверить данные о них на месте. Могут быть неожиданности.

(«Ну, это еще бабушка надвое сказала. Но небольшие кредиты на первоначальное исследование отдаленных областей у нас ecть».)

— Какую сумму вы считаете достаточной? Смету составили?

— Да. Ориентировочно — десять тысяч.

(«Он скромен. Одна зарплата да транспорт обойдутся не меньше. Ну, если уложится в такую смету, пусть едет»)

— Со специалистами советовались?

— Да. Профессор Палей.

— А еще с кем?

— С Дмитрием Васильевичем Наливкиным. Я его ученик. Ездил с ним по Памиру, коллектором.

— Хорошо, я переговорю с ними. Приходите завтра с планом и сметой.

Юдин вышел из распредбюро со сдержанною улыбкой. Он уже не сомневался в том, что дело наладится. Десять тысяч... Однако... Юдин шел по коридору, прикидывая в голове стоимость путешествия. Штат минимальный — три человека. Срок минимальный — два месяца полевой работы. Маловато. Забираться в такую даль, чтобы проработать там только два месяца, когда этот край — непочатое поле для деятельности, когда в этом крае каждый лишний шаг дарит новые открытия и исследования, — да это же обидно по меньшей мере. Но — ничего. Выкручусь!

На улице Юдина подмывало петь и подпрыгивать. Но, осознав этот юношеский порыв, Юдин только два раза качнул взад и вперед портфелем и, застегнув шубу на последнюю пуговицу, твердым и неторопливым шагом пошел домой.

На четвертом этаже, в крошечной, никак не меблированной комнате, ибо можно ли называть мебелью походную кровать, стул и стол, стиснутые углами, Юдин скинул шубу, повесил ее на гвоздь, вбитый в дверь, и, взяв с подоконника бутылку виноградного сока, наполнил стакан. Медленно, как сластена, отпил половину и, чтоб растянуть удовольствие, отставил стакан. Подошел к кровати, скинул пиджак, распустил галстук и вместе с воротничком бросил его на кровать. Взял со стола книгу, но внезапно почувствовал, что отчаянно хочет есть. Опять подошел к подоконнику и принялся возиться с примусом, на время сняв с него сковородку, наполненную вчерашними котлетами, принесенными из столовой.

Разогрев котлеты, Юдин пододвинул к себе сковородку и отломил кусок хлеба. Съев все, что было на сковородке, запив еду остатками виноградного сока, Юдин захотел спать. Не пытаясь противиться такому естественному желанию, он быстро разделся догола, лег в постель. Кровать задергалась и заныла от непосильной тяжести. Юдин натянул на себя одеяло и взглянул на часы.

«Половина шестого... Палей, наверно, еще торчит на своем заседании... Надо бы детализировать смету и план... А чёрт с ними, сделаю утром!»

Юдин повернулся на бок, сжал тяжелые, сочные губы, закрыл глаза и заснул. Дневной свет не мешал ему спать. Сон всегда овладевал им немедленно, едва только полнокровная щека его касалась подушки. Юдин знал, что вечером к нему никто не придет, а если и придет, то, не достучавшись, решит, что не застал его дома. Зато встанет Юдин раньше всех советских служащих в городе, в четыре часа утра, после десятичасового спокойного сна...

Пусть читатель не ищет фамилии Палей в списках известных геологов, Эту фамилию я, по праву писателя, выдумал. Ну, а все остальное передано мною, как говорится, «в точном соответствии с действительностью».

Из Ленинграда в Ош. Март 1930 года

Телефонный звонок.

— С вами говорит начальник Памирской геологоразведочной партии Юдин. Вы поехали бы на. Памир?

Я, конечно, ответил с волнением.

Юдин подробно расспросил меня, бывал ли я в экспедициях раньше, здоров ли я, в порядке ли мое сердце. Предупредил, что люди с нездоровым сердцем не переносят разреженного воздуха памирских высот. Ответы мои вполне удовлетворили Юдина.

В Геолкоме меня встретил человек громадного бъема, с узкими, прищуренными глазами, с мягким заботливым голосом. Мне показалось, что этому человеку лет тридцать. Ему было двадцать четыре.

Судьба моя была решена. Мы вышли из Геолкома вместе, прошлись по линиям Васильевского острова. Юдин пригласил меня зайти к нему, угощал меня виноградным соком, показывал памирские фотографии, дал мне толстый том Мушкетова.

На изучение литературы о Памире у меня оставался месяц.

В ту пору я мало знал о Памире. Я знал, что эту страну гигантских гор называют «Подножием смерти» и «Крышею мира», что до середины XVIII века сведений о ней вообще почти не было — они ограничивались лишь несколькими строками в дневниках китайского путешественника Суэнь Цзяня, кем впервые (в VII -веке) упомянут Памир, и венецианца Марко Поло, прошедшего через Памир в XIII веке.

В 1930 году эта страна, вдвигающаяся на карте клином в Индию, Афганистан и Китай, была все еще мало исследована. Русские геологи, ботаники, этнографы проникали на Памир с семидесятых годов прошлого века, но знания, приобретенные ими, ограничивались лишь склонами тех хребтов, что высились над узенькими линиями их маршрутов. Чуть в сторону от этих маршрутов все горы оставались никому из исследователей неведомыми.

Первым европейцем, прошедшим с севера на Памир до Аличурской долины, был Н. А. Северцов — в 1878 году. Первым европейцем, посетившим Шугнан, был русский ботаник A.Э. Регель — в 1882 году. Первым русским геологом, совершившим маршрут по Восточному Памиру, был горный инженер Г.Л. Иванов. Ряд других исследователей Памира после них совершали разные маршруты, но начало систематическому, всестороннему изучению Памира было положено лишь в 1928 году. Тогда на Памир отправилась комплексная экспедиция Академии наук СССР. Ее участники прошли и изучили неведомую область самого большого на Памире белого пятна — область исполинского современного оледенения. Дотоле никто не знал, что собою представляет высокогорный бассейн ледника Федченко, открытого и названного так энтомологом B. Ф. Ошаниным в 1878 году.

Рухнули легендарные, созданные прежними иностранными путешественниками, близко не подходившими к этой области, фантастические представления о будто бы обитавшем здесь «племени карликов» (датчанин Олуфсен и другие) и о разных других чудесах. Появились первые точные знания — географические, климатические, гляциологические. Нужны были и точные геологические знания обо всем Памире, на котором и после 1928 года все ещё оставались белые пятна, хоть и меньших размеров. Мне предстояло работать сначала на Восточном Памире, пересеченном во многих направлениях уже многими исследователями, а затем углубиться в никем не исследованное хаотическое сплетение, горных хребтов междуречья Пянджа и Шах-Дары. Долины Восточного Памира взнесены на четыре тысячи метров над уровнем моря, а гребни гор возвышаются над долинами еще километра на полтора, на два. Именно об этих местах писал Суэнь Цзянь: «...царствует здесь страшная стужа, и дуют порывистые ветры. Снег идет и зимою и летом. Почва пропитана солью и густо покрыта мелкой каменной россыпью. Ни зерновой хлеб, ни плоды произрастать здесь не могут. Деревья и другие растения встречаются редко. Всюду дикая пустыня, без следа человеческого жилища...»

Столь же унылым представал передо мною Памир и в описании Марко Поло: «...поднимаешься на самое высокое, говорят, место на свете... Двенадцать дней едешь по той равнине, называется она Памиром; и во все время нет ни жилья, ни травы, еду нужно нести с собой. Птиц тут нет оттого, что высоко и холодно. От великого холода и огонь не так светел и не того цвета, как в других местах...»

Отправляясь на Памир в 1930 году, я знал, что мой путь верхом, с караваном, будет длиться несколько месяцев, что там, где не пройти лошадям, придется пробираться пешком, что в разреженном воздухе будет трудно дышать, что пульс у здорового человека на этих высотах достигает ста пятидесяти ударов в минуту.

Отправляясь на Памир, я знал, что советская власть уже проводит на Памире первые хозяйственные и культурные мероприятия, уже оказывает всяческую помощь темному и отсталому местному населению. Но мог ли я себе представить в том 1930 году, что спустя всего лишь год мне в следующем моем путешествии придется наблюдать поход двух первых в истории Памира автомашин и что еще через год Восточный Памир пересечет первый автомобильный тракт? И что вскоре в селениях по рекам Памира возникнут многие десятки школ, амбулаторий, кооперативов, клубов? Что в областном центре — Хороге — появятся кинотеатр, кустарные фабрики, своя областная газета, а затем и гидроэлектростанция, которая даст ток многим селениям в ущельях Гунта, Пянджа и Шах-Дары? Мог ли я думать, что самолет будет совершать регулярные пассажирские рейсы через высочайшие в Советском Союзе, обвешанные ледниками хребты? Ничего этого не было в 1930 году, и тогда, изучая прошлое Памира, наблюдая настоящее, о его будущем я мог только мечтать. И я понимал, как трудны и опасны были путешествия первых научных исследователей: Северцова, Грумм-Гржимайло, Громбчевского, Ошанина и других. Но, читая их дневники и отчеты, я не догадывался, что мне самому предстоят столь неожиданные и необычные происшествия, какие не выпадали и на долю тех пионеров русской науки на Памире, которыми я так увлекался. Описанию этих происшествий и будут посвящены некоторые из глав моей книги.

Все мои дни, с утра до глубокой ночи, я отдал чтению геологических книг. Но времени было мало, и к моменту отъезда я никак не мог похвалиться знаниями. Кроме того, я не знал еще очень многого: я не знал, какая разница между узбекским и киргизским способами завьючивать лошадь, я не умел обращаться с эклиметром и удивлялся, почему восток и запад в горном компасе переменились местами? Неведомые мне геологические термины: синклиналь, флексура, грабен и другие подобные им, казались мне иногда непостижимою мудростью, и когда вдруг на каком-нибудь повороте строки их смысл для меня неожиданно становился ясен, я убеждался, что погружаться в специальные научные знания и весело и интересно, и жалел только, что остается так мало времени до отъезда!

Юдин был по горло занят сметами, планами и расчетами. Мне он поручил два основных дела: добыть все, что нужно для снаряжения и экипировки экспедиции, и найти подходящего для путешествия топографа.

После долгих поисков топограф нашелся. Гигантского роста юноша — Юрий Владимирович Бойе — вошел в мою комнату. Он был наивен, смешлив, разговорчив. С ним вместе я поехал к Юдину. Юдин решил, что во всем, кроме опытности, он человек подходящий, ну, а опытность... она явится на Памире.

Второе дело было труднее. В руках у меня был длинный список предметов, которые надлежало добыть. Палатки, вьючные ящики, геологические инструменты, седла, оружие, посуду, одежду, фотоматериалы, рыболовные и охотничьи принадлежности, железные «кошки» для хождения по ледяным склонам, консервированные и сухие продукты, географические карты, и мало ли что еще? Продовольствия нужно было купить ровно столько, чтоб обеспечить себя на четыре месяца, — ведь, кроме мяса и кислого молока, на самом Памире мы решительно ничего не найдем. Я рыскал по всему Ленинграду. Я избегал десятки магазинов, складов, снабженческих баз, учреждений и, наконец, достал почти все, что было обозначено в моем тщательно составленном списке. Все приобретенное было зашито в мешки, упаковано в ящики и отправлено на вокзал.

18 апреля 1930 года, обвешанные биноклями, полевыми сумками, фотоаппаратами, альтиметрами и всем, чем особенно дорожили, усталые от хлопот, полные радостных размышлений о будущем, мы — Юдин, Бойе и я — сели в поезд с билетами до Ташкента. Из Ташкента нам предстояло проехать по железной дороге в Андижан, а оттуда на автомобиле в Ош.

Ферганская долина — это огромный оазис, с трех сторон ограниченный отрогами гор Тянь-Шаньской и Памиро-Алайской горных систем, а с четвертой стороны, с запада, примыкающий к Голодной степи, которая дальше, на запад, переходит в знойную пустыню, простирающуюся до самого Каспийского моря. Ферганская долина — это сплошные поля хлопчатника, абрикосовые сады, бахчи с дынями и арбузами, это миндальные рощи, мудрая сетка оросительных каналов, питающихся водой горных рек. Сотни кишлаков, десятки маленьких, полных зелени городов. Три среднеазиатские республики: Узбекистан, Таджикистан и Киргизия — сплетают тут свои невидимые глазом границы. Летом здесь жарко и душно. Весна — мягка, тепла, невыразимо хороша. Тот, кто раз побывал в этих краях весной, всю свою жизнь будет стремиться сюда.

В юго-восточном углу Ферганской долины расположен маленький город Ош. Древний город, который упоминали китайские летописцы и другие азиатские путешественники еще тысячу лет назад. Через этот город, расположенный на пересечении больших караванных путей, монгольские ханы и китайские купцы возили свои товары в пределы современной Европы. Через Ош проходили орды завоевателей. Из Оша начинается караванный путь на Памир. Здесь обосновываются исходные базы всех памирских экспедиций. На берегу реки Ак-Бура, в маленьком доме местного агронома Кузьмы Яковлевича Жерденко, организовали нашу базу и мы. Нам предстояло нанять лошадей для каравана, закупить сахар, муку, рис, овощи и другие продукты, которые не было смысла везти из Ленинграда. Мы провели в Оше почти две недели.

Я был молод, полон сил и энергии. Впервые пускаясь в столь дальнее «настоящее» путешествие, я, конечно, был настроен романтически, а потому Ош в том 1930 году представлялся мне городом необыкновенным. Казалось бы, какая особая разница была между ним и другими известными мне городами? Я не говорю о Ленинграде и о Москве: в них, конечно, совсем другая, суровая, северная природа. Они провожали меня мутным апрельским небом, рыжим, тающим снегом улиц, каменными громадами многоэтажных домов.

Но, например, Ташкент, Андижан, — чем отличались они от Оша? Пожалуй, только своими размерами. Те же аллеи зыблющихся тополей вместо улиц, такие же арыки, омывающие корни тополей и ноги узбеков-прохожих. Такая же насыщенность воздуха тонкими ароматами цветущих абрикосовых деревьев, миндаля и акаций, такие же, наперекор дневному зною и ночной духоте, холодные реки; такие же бледные, легкие очертания снежных гор по краям голубого, словно занемевшего неба. В чем же дело? Может быть, Ош вообще не был похож на город? Нет. Напротив. В нем дымила длинная труба большой шелкомотальной фабрики. В нем, пересекая арыки, громыхали тяжелые тракторы, проезжая по кратчайшему пути от одного колхоза к другому. В нем было много мягких извозчичьих экипажей, запряженных парою лошадей, и были автобусы Автопромторга. Может быть, Ош казался мне тише, спокойнее других городов? Тоже нет. В нем бродили толпы народа — узбеков, киргизов и русских, в нем по пятницам шумели многоголосые пестрые базары, такие, что автомобиль и арба одинаково вязли в гуще говорливых людей, а по другим дням шла буйная торговля на маленьком новом «Пьяном базаре»; в нем физкультурники собирались на площадках городского сада, где по вечерам ревел духовой оркестр, кричали мороженщики; а в другом саду шли спектакли... Может быть, в том тридцатом году этот город еще сохранял в себе экзотичность древней Азии, превыше всего почитавшей пророка? Того самою, уставшего от тяжелых странствий, который будто бы остановил своих быков словом «ош» (в переводе на русский — «стой») вот под этой скалистой грядой, что от века называется Сулейман-и-тахта? Думаю, не ошибусь, сказав еще раз: нет. Какая уж экзотичность, если громкоговорители заливались соловьями над старинной крепостью и по всем углам города? Если с каждым днем все ближе подбирался к нему железнодорожный путь от станции Карасу? Если в школах мусульмане читали книги Ленина, Сталина, обсуждали план пятилетки? Если в сельсоветах столь же горячо обсуждались сроки тракторных полевых работ? Если продавцы газет осаждались толпами покупателей в полосатых халатах, больные шли не к табибам, а в советские аптеки и амбулатории, а в бывшей гарнизонной церкви библиотекарша перебирала книги, зачитанные до дыр?.. И над всем этим по вечерам, прожигая густую черную листву, висели яркие белые созвездья электрических лампочек. Природа в Оше была такая же, как и всюду в предгорных городах Средней Азии, — тихая, теплая, благодатная. И только изредка в ее тишину врывались черные грозы, гнувшие стройную выправку тополей, хлеставшие город струями теплой воды и замешивавшие в липкое тесто слой тончайшей лёссовой пыли.

И все-таки Ош казался мне необыкновенным.

Почему?

Потому, что я сам пребывал в необычайном душевном подъеме, и мне было радостно всё, все люди представлялись приветливыми, а если вдуматься, то и в самом деле были гостеприимными, заботливыми, внимательными и доброжелательными к нам, отправлявшимся на Памир.

Слово «Памир» здесь звучало иначе, чем в Ленинграде и в других городах России. В Оше были люди, побывавшие на Памире. В Оше все знали, что те, кто отправляется на Памир, не должны терпеть недостатка ни в чем. Самое недоверчивое учреждение в Союзе — Госбанк, и тот отступил от всегдашних строгих своих правил, выдав Юдину деньги по переводу, в котором не были соблюдены все формальности. Банк сделал это, чтоб ни на один день не задержать наш отъезд. Все понимали, как трудна и нужна стране научная экспедиция на Памир.

Мог ли Ош показаться мне обыкновенным? Ведь он был воротами в те края, в которых так много еще было неведомого, неразгаданного!

...И, проверив все вещи и все записные книжки, я убедился, что экспедиция экипирована и снабжена превосходно. У нас были отличные, сытые лошади, караван с продовольствием и великолепное настроение.

Выступление из Оша

Три года подряд каждую весну я выезжал на Памир из Оша караваном. В этом маленьком отрывке я описываю выступление из Оша в 1932 году, — я был тогда начальником центральной объединенной колонны огромной Таджикской комплексной экспедиции и потому двигался с большим караваном. В 1930 году, когда я впервые ехал на Памир с Юдиным, у нас был совсем маленький караван.

На пыльном дворе гора тяжелых мешков, кожаных вьючных сум, свертков, бидонов.

Вьючка большого каравана — важное, мудреное дело, в котором есть свои законы и тайны, известные только самим караванщикам. С детства приучается узбек-караванщик к этому трудному делу. Сначала он только ходит и смотрит и юлит меж ног лошадей. Лошади относятся к нему с высокомерным презрением, не кусают и не лягают его, пока он не наберется храбрости взять одну из них за аркан. Если он сделал это, обиженная лошадь ткнет его головою так, что он турманом летит, кувыркаясь в лёссовой пыли. Перепуганный, он отступает и снова ходит и смотрит, преодолевая робость. Однако слишком долго ходить и смотреть не следует, иначе его засмеют караванщики. Понабравшись мужества, он подходит к лошади, которая кажется ему смирнее других. Но самая смирная лошадь уже издали косит на него рыжий выпуклый глаз. И когда очертя голову он двумя руками вцепится в повод, лошадь срывается с места и летит карьером вдоль глиняных дувалов, ограждающих улицу, волоча обмершего от страха, но не выпускающего повода мальчугана. Лошадь попросту шутит с ним, но ему кажется, что само небо рушится с грохотом на землю и что у него постепенно отрываются руки, ноги и голова. Натешившись его страхом, взмыленная лошадь, наконец, останавливается. Тогда мальчишка, еще не успев зареветь благим матом, слышит одобрительный смех собравшихся зрителей и, шмыгнув носом, всхлипнув разок, в первый раз воспламеняется гордостью и с видом победителя ведет назад иронически настроенную лошадь и, по возможности незаметно, потирает ушибленные места.

С этого дня мальчуган становится подмастерьем караванского цеха. С этого дня он гордится своим общением с лошадьми. Лишь годам к восемнадцати своей жизни он понимает, что все приобретенные им познания дают ему право только подводить лошадей к вещам, которые будут навьючены на лошадь взрослыми караванщиками.

В самом деле, ведь надо одним глазом рассчитать груз так, чтобы он равномерно распределился на оба бока; надо без всяких весов подобрать мешки так, чтобы каждая половина вьюка весила ровно три пуда, а если лошадь слаба, то надо при этом придать обеим половинам вид такой, чтобы каждая из них весила в глазах нанимателя каравана ровно три пуда, хотя бы действительный их вес был в два раза меньше; надо положить груз на вьючное седло так, чтобы он не свалился от тряски в пути, чтобы он не набил животному бока, чтоб он не съехал на одну сторону, не нарушил равновесия лошади; надо угадать, где именно всего удобней для каждой лошади должен прийтись центр тяжести вьюка, где, с точки зрения закона о неравноплечих рычагах, надо приспособить привьючки.

Кроме того, у каждой лошади имеется свое собственное отношение к грузу. Одна ненавидит квадратные ящики, предпочитая им узкие и продолговатые, другая в клочья изорвет о ближайшее дерево мешки с рисом, потому что ей не нравится тугое поскрипывание риса в мешке, но ничего не имеет против мешков с мукой... Словом, только к тридцати пяти—сорока годам караванщик научается с первого взгляда определять все самые затаенные черты лошадиных характеров и узнает все премудрости водительства караванов. Поэтому нет каравана без старшего караванщика — караванбаши, что значит на, русском языке «глава каравана». Поэтому лучшие, опытнейшие караванбаши славятся на всю Среднюю Азию.

Поэтому никогда не надо ничего советовать караванбаши в его деле, если нет желанья испортить груз, загубить лошадей и прослыть навсегда невеждой и глупцом среди всего племени караванщиков.

Зато честный и опытный караванбаши может провести караван за тысячи километров по труднейшим горным тропинкам, по безводью и бездорожью, через гигантские перевалы, провести так, что к последнему дню путешествия лошади будут веселы, и резвы, и сыты и можно будет гордиться их развитой мускулатурой, дыханием, поставленным, как у певца, крепостью копыт, надлежащей сухостью ног и отличным, спокойным нравом.

А груз... Вы можете быть совершенно спокойны: ни грамма груза не убавится в караване, если только по вашему приказанию он не будет расходоваться в пути. Ни расписок, ни договоров не нужно. Узбеки-караванщики не любят бумаг. Всякая бумага, по их мнению, подразумевает взаимное недоверие. Караванщик верит на слово и верен своему слову. И берегитесь изменить слову. Если вы хоть раз изменили ему, лучше никогда вам не ездить по караванным путям, лучше ждать, когда в горах и пустынях блеснут рельсы железной дороги. Вы потеряли доверие караванщиков, и вы не можете нанимать караваны!

Все это я знаю отлично. Поэтому, когда еще затемно на базу экспедиции в городе Оше является караванбаши Турсун с оравою своих людей, я показываю ему на гору тяжелых мешков, ящиков, кожаных вьючных сум, свертков, бидонов, сосчитанных, перевешанных руками караванщиков, распределенных и перевязанных арканами еще вчера, и говорю ему: — Ну, Турсун-ака, распоряжайся!.. А я пойду смотреть лошадей.

Лошади только в ночь приведены с пастбища, я их еще не видел. Я не мог их видеть, потому что паслись они за много километров от города и выбирал их из общего табуна специально назначенный человек. На лошадях — вьючные седла.

Караванщики группируются по трое. Один из трех подводит лошадь к грузу, ставит ее меж двух половин вьюка и держит на коротком поводе. Лошадь тянет голову вбок, пугливо озирается на лежащий на земле груз, словно пытаясь определить его природу. Лошадь припрыгивает и дрожит всем телом в лошадиной, особенной лихорадке. Но караванщик стоит, как железный столб, и лошадь может податься только в сторону, а никак не вперед, не назад. По сторонам уже наклонились над вьюком два других караванщика и, подняв груз, привалили его к бокам лошади. Они сдавили ее двумя половинками вьюка, и, как в тисках, лошадь никуда уже не может податься, она только похрапывает и нервно поводит ушами, пока караванщики обвивают ее хитросплетеньем арканов. Они ухватывают вьюк за углы и дергают его в разные стороны, словно ввинчивая его в лошадиный бок, потом сверху на спину укладывают привьючку и долго притирают и примащивают ее, чтоб легла она, как на спальное ложе. Лошадь превращается в бочку, и эту бочку обводят последним длинным арканом. Запустив концы аркана себе за плечи и обернув его вокруг поясницы, караванщики упираются коленом в лошадиный дрожащий бок и отваливаются, кряхтя, натуживаясь до пота на лбу, так что вены выступают из-под кожи лиловыми выпуклыми жгутами. Лошадь покряхтывает, выдавливая из себя шипящий, протяжный выдох. И, закрутив узлы, караванщики разом, стремительно, как от падающего камня, отскакивают в разные стороны, потому что бочка становится внезапно выпущенной пружиной, — со всех четырех ног рванувшись от них, заломив вспотевшие уши, лошадь несется по двору, как тяжелый снаряд, чтобы вдребезги разбить все, рискнувшее оказаться на ее пути; на другую сторону двора, за пролом в саманной стене, за арык, на пыльную улицу, туда, где сбились в кучу другие, завьюченные, уже бессильные сбросить вьюк, уже присмиревшие лошади. Долетев до них, разом повернув боком, тяжело- дыша, она вдруг всеми копытами упирается в землю и, ударившись о посторонние вьюки, испуганно останавливается. И если вьюк остается цел, значит все в порядке, и караванщики, как к эшафоту, ведут к горе груза следующую, полную подозрений лошадь.

Вьючные ящики должны быть крепки; потому они оковываются железом и плотно обшиваются парусиной. А в мягкие вьючные сумы нельзя класть твердых предметов; даже толстые подошвы альпийской обуви свиваются от удара, как закрутившийся тополевый листок. А жестяные керосиновые бидоны обжимаются деревянной клеткой. И все-таки все это превращается в прах, если бесятся лошади.

Вот почему я опасливо смотрю на вьючный ящик с необходимым для горных работ динамитом, когда его взвьючивают на лошадь. И вот почему, приказав везти этот вьюк отдельно от других лошадей, я поручаю ее отдельному караванщику.

Русские рабочие обычно в лошадях понимают мало, а многие сотрудники экспедиции глядят на них и вовсе бессмысленными глазами. Большинство сотрудников отправляется на Памир в первый раз, и некоторые впервые садятся в седло. Даже заседлать коней не умеют. Но у них воинственный вид, потому-что работа предположена у самой границы, из-за которой всегда возможен налет басмачей. У всех за плечами торчат винтовки, сбоку болтаются наганы, а у иных на животе даже поблескивают жестянкой бутылочные ручные гранаты. Бывалые участники экспедиции хмуро оглядывают таких новичков, боясь не басмачей, а этого воинства, потому что любой из новичков способен по неосторожности и неопытности взорвать гранату на собственном животе или вогнать наганную пулю в круп лошади. Но каждый такой всадник мнит себя похожим, по меньшей мере, на партизана времен гражданской войны, и каждый уверен в своей превосходной боеспособности. Наконец последняя завьюченная лошадь, звеня тазами и ведрами, как пожарный автомобиль, вылетает на улицу. Потный, возбужденный и охрипший, я вскакиваю в седло и даю распоряжение выступать. Тут, решив в последний раз перед Памиром отведать мороженого, один из коллекторов, одетый в алую фланелевую рубаху-ковбойку и бархатные оливковые шаровары, устремляет своего конягу к будке мороженщика, красующейся на краю улицы, среди тополей. Коллектор этот, минуту назад не знавший, с какой стороны подойти к седлу, нечаянно поднимает коня в галоп. Заждавшийся конь рвется так, что коллектор, едва не вылетев из седла, вцепляется руками в луку, а его осетинская широкополая шляпа съезжает с затылка и никнет на своем ремешке у шеи.

— Держи коня!.. Держи!.. — яростно кричу я, но, поняв, что коллектор не властен справиться с конем, вылетаю вперед и, настигнув коллектора, хватаю за повод его коня.

Подбегает караванщик и ведет коня «храброго джигита» в поводу. Караванщик ничему не удивляется и даже не позволяет себе улыбнуться. Караван вытягивается, идет вниз по улице. Лошади, еще не привыкшие к вьюку, бросаются в стороны и разбегаются. Караванщики, ругаясь, гоняются за ними, тщетно стараясь наладить порядок.

Улица ведет к мосту через пенную Ак-Буру. За мостом — базарчик, на котором мелочные торговцы урюком и черешней состязаются с горланящими лепешечниками в зазывании покупателей. Однако и те и другие умолкают, когда караван проходит мимо разгульной ордой. А посетители чайханы, бросив свой дымящийся кок-чай, толпятся у дверей и окон. Собаки визжат и лают.

Сразу за базаром, на узкой улице как с цепи срывается лошадь, груженная динамитом. Она на полном скаку лягает другую лошадь, та оскорблена, и обе выносятся вперед, растолкав всех лошадей каравана. На пути — телеграфный столб, краешком ящика лошадь за него задевает, вьюк съезжает на сторону, лошадь окончательно перепугана, и... тут уж ничто в мире не может ее удержать. Она мчится вперед скачками, беспрерывно давая козла, динамитные ящики съезжают набок все больше и больше, наконец один из ящиков вываливается из сдерживающих его пут и с треском падает в узкий арык. Метрах в сорока дальше летит второй ящик, а еще дальше падают два других. Аркан запутал лошади ноги, она подпрыгивает еще разок, но другой аркан оказывается у нее на шее, и она, вся в пене, вздрагивая губами, останавливается. Караванщики задерживают весь караван и бегут собирать ящики, которые, к счастью, оказались слишком прочны для того, чтобы рассыпаться от такой передряги. Через двадцать минут караван шествует дальше. Люди злы и утомлены.

Через два часа караван выходит из закоулков старого города. Широкая прямая дорога переваливается с холма на холм. То, что не могли сделать люди, делает солнце. Оно так яростно припекает лошадей, что все теряют теперь охоту носиться и сбрасывать вьюки. Люди качаются в седлах, как сонные мухи. Ремни непривычных винтовок натирают им плечи. У многих ноют растертые ляжки. Если не порядок, то тишина возникает сама собой. Отсель все будет нормально и благополучно. Завтра все упорядочится, завтра у нас будет превосходное настроение.

Караван научно-исследовательской экспедиции выступил в поход на Памир.

Наконец в седле... (Из записей 1931 года)

Есть особенно торжественные минуты, в какие человек почти физически ощутимо сознает себя на грани двух совершенно различных существований. Когда караван по пыльной дороге медленно взобрался на первый в пути перевал, тяжело завьюченные лошади сами остановились, словно и в них проникло то же сознание.

Сзади, в склон горы, в крупы лошадей уперлись красные, низко лежащие над равниной воздушные столбы заката. Я повернулся боком в седле, уперся рукою в заднюю его луку. Туда, на закат, сбегала к травянистым холмам лёссовая дорога. Она терялась вдали, в купах засиненных предвечернею дымкой садов. За ними, под невысокой, но острой, истаивающей в красном тумане горой, распростерся покинутый экспедицией город. Он казался плоским темным пятном, в котором пробивались белые полоски и точки. Некоторые из них поблескивали, как осколки красного зеркала. Отдельные купы деревьев, будто оторвавшись от темного большого пятна, синели ближе, то здесь, то там. Это были маленькие селения — предместья города. Тона плодородной долины казались такими нежными и мягкими, словно вся природа была одета в чехлы, — скинуть бы их в парадный день — и равнина засверкала бы ярким играющим блеском.

Сзади — нежнейших тонов равнина, заполненная закатом, город как последний форпост привычного культурного быта, оставляемого, кажется, навсегда: улицы, дома, фабрики, конторы, столовые, кинотеатры, автомобили, извозчики, электричество, телефонные провода, магазины, киоски, библиотеки — весь сложный порядок шумного и деятельного человеческого сообщества.

Впереди — только горы: вершины, ущелья, вспененные бурные реки, горные хребты, врезавшиеся в голубое небо острыми снежными пиками. И дорога уходит туда перевитой, небрежно брошенной желтою лентой. Впереди — неизвестность, долгие месяцы верхового пути, никаких населенных пунктов на Восточном Памире, кроме Поста Памирского да редких киргизских кочевий. И только далеко-далеко за ними, в глубочайших ущельях кишлаки Горного Бадахшана. И главное впереди — особенные скудость, ясность и простота форм жизни, которые обозначат дни и месяцы каждого двинувшегося туда человека.

Еще вчера — кипучая организационная деятельность, заботы, хлопоты, а сейчас — бездонная тишина, в которой только мягкий топот копыт, гортанные понукания караванщиков, свист бичей да медлительный перезвон бубенчика под гривой первой вьючной лошади каравана. Теперь каждый из путников предоставлен себе самому. Все черты характера, все физические способности каждого приобретают огромное, непосредственное, заметное всем значение. Никаких условностей и прикрас: все как есть! Если ты мужествен, неутомим, спокоен, энергичен, честен и смел, ты будешь уважаем, ценим, любим. Если нет — лучше вернись обратно, пока не поздно. Здесь, в долгом пути, время тебя обнажит перед всеми, ты никого не одурачишь и не обманешь, все твои свойства всплывут наружу. Ни красноречие, ни объем твоих знаний, ни степень культурности — ничто не возвысит тебя над твоими товарищами, не послужит тебе в оправдание, если ты нарушишь точный, простой, неумолимый закон путешественника.

Все это промелькнуло в уме мгновенно, но с беспредельной отчетливостью, — так отчетлива, полна и мгновенна бывает предсмертная мысль, и, может быть, именно поэтому созерцание дальних, вечных снегов влекло к раздумьям о величии жизни и смерти. Горы — это будет иное, для многих сейчас еще неведомое существование, которым сменится прошлый, обычный образ городской жизни.

— Георгий Лазаревич! — в задумчивости сказал я Юдину, который, подъехав сзади, придержал рядом со мной своего коня. — Вы никогда не испытывали пространственного голода?

— Какого голода? — внимательно взглянув мне в глаза, переспросил Юдин.

— Пространственного, — почему-то вдруг смутившись, повторил я. — Ну, такого особого чувства тоски по постоянному передвижению.

— Не знаю, пространственным ли его назвать, а голод я ощущаю. Еще какой! Так и съел бы сейчас баранью ляжку! — с веселой насмешливостью заявил Юдин. — Особенно если с лучком поджарить... С утра ничего не ел!

— Понимаю,— окончательно смутился я. — Ну, это я так... Поезжайте, я вас догоню!

— А что, вы тоже объелись этого проклятого зеленого урюка?.. Я говорил вам: не увлекайтесь!

Я резко выпрямился в седле и хлестнул камчою по крупу коня. Бедняга, озлившись на незаслуженный удар, рванулся вниз с перевала галопом.

— Павел Николаевич! Ноги лошади поломаете! — донесся сзади наставительный голос Юдина.

Я осадил коня, поехал медленным шагом, откинулся в стременах и только тогда оглянулся. А оглянувшись, увидел караван, вытянувшийся на спуске, и впереди каравана группу всадников. Юдин, петрограф Н. С. Каткова, прораб, оба коллектора... Трое караванщиков, спешившись с вьючных лошадей, шли, широко размахивая рукавами ватных халатов. Позади всех, сблизив лошадей, стояли и скручивали махорочные цыгарки двое рабочих. Гребень перевала скрыл равнину вместе с городом и красными лучами заката.

Я вынул из полевой сумки трубку, туго набил ее махоркой и закурил на ходу. Новая жизнь началась, надо было проверить себя, как проверяют перед боем винтовку.

Вечером, когда караван остановился на ночлег под двумя холмами, на густой травянистой лужайке, у спокойно журчащей речки; когда на большом разостланном брезенте был прямо в котле подан и съеден плов, отлично сваренный караванщиками; когда люди разлеглись на теплой траве под огромными звездами, а спать еще не хотелось, Юдин, примяв траву, грузно распростерся животом кверху рядом со мной.

— Ну, здорово! — добродушно пробурчал он. — Теперь до утра не захочется есть... Молодец Дада, умеет кухарить!

Я молчал.

— А скажите, Павел Николаевич, — повернувшись на локте, с интимными нотками в тоне заговорил Юдин, — вы, конечно, могли обидеться на меня тогда, а только, честное слово, мне здорово есть хотелось... Что такое вы мне хотели сказать об этом, — как вы его назвали? — пространственном голоде?

Юдин редко говорил на отвлеченные темы, и я искоса взглянул на него: не ждать ли опять насмешки? Но в щелочках глаз моего собеседника было одно добродушие: ведь Юдин обливает меня ушатом холодной воды, только когда я впадаю в романтический пыл, а сейчас я ничем не проявляю такого пыла.

— Так, пустяки... («Как бы это похолодней да попроще?»)

Может быть, я не нашел слова. Неудачно выразился. Просто оглянулся на перевале: закат, позади город, и все такое, а впереди... Ну, вспомнил о том, как я чувствовал себя на севере, когда невмоготу стало брюки протирать за столом, заваленным недописанными бумагами...

Юдин, деловито ковыряя травинкой в зубах и методически сплевывая на сторону, спокойным взглядом изучал мерцающие звезды. Глухо, будто скрывая никак не подобающую ему лиричность, проговорил:

— А вы думаете, мне на перевале такие мысли не пришли в голову? Только я не особенно умею въедаться в эту, ну, как сказать... в лирику. Вам, как писателю, оно, конечно, и карты в руки... Ну, а что же такое все-таки этот пространственный голод, как вы его называете?

Я заговорил медленно, прерывая слова паузами:

— Вот, Георгий Лазаревич... Попробуйте поголодать суток трое, ручаюсь вам, вы станете ни к чорту не годным. Потребность простейшая и здоровая. А, например, потребность пьяницы в алкоголе, наркомана в наркотиках — больные потребности. Их, этих людей, лечат. Вы не пьете, не курите, а я вот курю и чувствую, что мне это вредно. А бывают потребности, которые не назовешь ни здоровыми, ни больными, для данного организма естественные, хоть многим они и кажутся странными. Одна из них та, которую я называю, — может быть, неточно и неправильно называю, — пространственный голод. Это потребность в постоянном передвижении.

— Так, пожалуй. Вот тут кашгарлыки скоро нам попадутся. Это самое чувство их и заставляет кочевничать, — спокойно заметил Юдин.

— Нет, напротив, — чуть улыбнулся я. — В данном случае факторы социальные. Кочевые народы в поисках пастбищ, воды — словом, всего, без чего им прожить нельзя, вынуждены были постоянно передвигаться с места на место. Отсюда и чувство. Не причина, а следствие! Вкоренилось оно в людей, превратилось в привычку. Цивилизация и культура устранили причину, а следствие осталось и живет себе как атавистический пережиток. Мы с вами дорвались до седел и оба счастливы, а есть миллионы людей в городах и селах, каждый из которых двумя руками отмахнулся бы от этого. Вот проснулся, встал человек. Утро. Служба. Работа. Обед. А вечером — все, что на ум взбредет. Нужное, может быть, и полезное. Так день, два, год... А то и за всю свою жизнь из родного города носа не высунет.

— Когда мы начинали организовывать экспедицию, помните, сколько просителей было: ах, хотим, ах, так заманчиво, так интересно! А как до дела дошло, все разбежались! По сути, любителей передвигаться мало!

— Ну, это по другим причинам! Струсили, или условия вы им предложили неподходящие. А по-моему, вовсе не мало, а множество: моряки, паровозные машинисты, летчики, шоферы, даже вагоновожатые — словом, в первую очередь транспортники. Кто это, как не люди с чувством пространственного голода? Потом, возьмите, какие-нибудь агенты заготовительных организаций, да просто иного почтальона попробуйте посадить за прилавок — взвоет! Никто из них года на месте не усидит. Такого в гроб положи, и то под землей ползать начнет! Различны только масштабы и способы утоления этого голода, а никакой принципиальной разницы нет. А вы думаете, туристы только за здоровьем да за умственным развитием ходят? Не сидится, вот и идут. А мало таких бродяг, что к сидячей профессии не способны, а подвижную сами не умели и никто им не помог подыскать? Весь вопрос сводится к температуре этого чувства. Вот у меня, я сам знаю, странническая горячка, а у вас...

— Ну, это вы бросьте! — засмеялся Юдин. — У меня ни какой горячки нет, да, признаться, если б можно было заниматься геологией, лежа в постели, разве стал бы я по всяким Памирам шататься?

— Значит, я в вас ошибся, вы по существу своему — лежебока, а к путешествию вас вынуждают сугубые обстоятельства!

— Черт его знает, Павел Николаевич! — беспечно заключил Юдин. — Знаете что? Завтра вставать до света... Сегодня спим без палаток? Теплынь!..

Юдин встал и двинулся, шурша травой, к свету костра, чтоб разыскать в груде вьючных ящиков и кожаных сум свою. Я выкурил папиросу, выдул искры прямо в черное небо, вскочил на ноги и двинулся вслед за Юдиным.

Маслагат (Из записей 1932 года)

Маслагат — совещание, и это был большой маслагат, затянувшийся до глубины ночи. Придя в Гульчу, я получил сообщение из Мургаба, что нигде дальше в пути на Памир для моего каравана не заготовлен фураж и надо взять с собою отсюда не меньше шести тонн ячменя. А между тем все сто шестьдесят лошадей каравана завьючены до отказа. Я созвал в мою палатку всех караванщиков, и они превзошли себя в желании помочь мне выйти из затруднения. Они обсуждали по очереди каждый вьюк, они говорили:

— Белая кобыла Османа Ходжи может взять биш кадак (пять фунтов)...

— Привьючки желтого мерина с рассеченным ухом и короткохвостой лупоглазой кобылы можно переложить на длинношеего мерина, носящего гриву на правую сторону. Тогда на желтого мерина положим полмешка ячменя...

— Иргаш сидит на своем вьюке, Иргаш весит, наверно, четыре пуда, Иргаш до Ак-Босоги пойдет пешком, вместо него мы прибавим к вьюку три пуда (Иргаш — живой, ячмень — мертвый, надо поменьше); лошадь сильная, может три дня нести восемь пудов, а в Ак-Босоге отдадим это зерно лошадям, Иргаш опять может ехать...

Я точно рассчитываю каждодневную дачу. Норма караванных лошадей — два килограмма в день. От Гульчи до Мургаба с дневками — четырнадцать дней. Сто шестьдесят лошадей по два килограмма... Но зерно можно давать не каждый день.

— Турсун-ака, в Суфи-Кургане дать надо?

— Конечно, надо.

— А в Ак-Босоге можем не давать? Там ядовита трава, от нее лошади дохнут, но это под самым перевалом Талдык, а ниже, — мы можем стать ниже, — знаешь, там, на левой стороне, у ручья, поближе к киргизской летовке...

— Правда, там хорошая, как сахар, трава.

— В Сарыташе не давать, там пустим лошадей в левую щель, там хватит травы. В Алае — и думать нечего: не давать, два дня не давать, потому что дневка. В Бордобе, конечно, прокормимся, ерунда. Ну, потом — Маркансу. Давать: пустыня; Каракуль — солончак, песок, травы там есть немножко, но ее, может быть, уже съели, может, мороз,— надо дать. Южный Каракуль — дать, Муз-кол — дать: лед и камни, Ак-Байтал — там, под моренами, у реки... впрочем, надо дать. Вот и Мургаб... Сколько всего?

Турсун считает по пальцам:

— Старый холм — раз, Мертвая Вода — два, Черное Озеро — три, еще Черное Озеро — четыре... Хамма сакыз...

— Всего восемь? Правильно, восемь... Два на сто, шестьдесят на восемь... Ну, в общем два с половиной, считая, что еще дневка в Суфи. Первые дни в Мургабе — одна, неприкосновенный запас — полтонны, всего, следовательно, четыре тонны, или восемьдесят три мешка. Первые дни лошади повезут по восемь пудов, с каждым днем продовольствие и фураж будут уменьшаться, словом... возьмем, Турсун-ака?

Но Турсук еще не научился считать на тонны, я все пересчитываю в пуды, и тогда он опять прикидывает:

— Белая кобыла столько-то, черная кобыла... желтая кобыла... синяя кобыла (у Турсуна есть даже синяя)...

Считает Турсун, считает Насыр, считает Иргаш, считают все шестнадцать караванщиков. Когда хрипота одолела всех когда головы мутны от усталости, когда обсуждены качества каждой из ста шестидесяти лошадей, а ночь уже наклонилась к рассвету, Турсун упирается ладонями в колени, медленно, подбирая халат, встает и простирает над собранием:

— Хоп, хоп, болды, келады ухлайдэн! * Хоп, товарыш началнык, пайдет.

— Вот спасибо, Турсун... Ты большой караванбаши... ну, ладно ладно, айда спать, Спать, товарищи, спать, спать!.. Караван может выступить утром. Утром – радиограмма в Мургаб: «Фуражом обеспечен. Задержки пути не будет».

* — Довольно, пойдем спать!

Продолжение…

В начало страницы | Главная страница | Карта сервера | Пишите нам

Комментарии и дополнения
 mina, 16.11.2007
Хорошо, что эта книга наконец в коллекции Скитальца
Добавление комментария
Автор
E-mail (защищен от спам-ботов)
Комментарий
Введите символы, изображенные на рисунке:
 
1. Разрешается публиковать дополнения или комментарии, несущие собственную информацию. Комментарии должны продолжать публикацию или уточнять ее.
2. Не разрешается публикация бессмысленных сообщений ("Круто!", "Да вранье все это!" и пр.).
3. Не разрешаются оскобления и комментарии, унижающие достоинство автора материала.
Комментарии, не отвечающие требованиям, будут удаляться модератором.
4. Все комментарии проходят обязательную премодерацию. Комментарии публикуются только после одобрения их текста модератором.


Фотографии

Караван Таджикской комплексной экспедиции в Бордобе
Караван Таджикской комплексной экспедиции в Бордобе

В Алайской долине. Вдали пик Ленина в Заалайском хребте
В Алайской долине. Вдали пик Ленина в Заалайском хребте

Первая попытка пересечь на автомобиле реку Ак-Байтал
Первая попытка пересечь на автомобиле реку Ак-Байтал

Приход двух первых автомобилей на Памир. У озера Каракуль
Приход двух первых автомобилей на Памир. У озера Каракуль

Автомобиль переправляется по первому мосту через реку Мургаб
Автомобиль переправляется по первому мосту через реку Мургаб

В караване центрального отряда Таджикской комплексной экспедиции перед Заалайским хребтом. Урочище Бордоба
В караване центрального отряда Таджикской комплексной экспедиции перед Заалайским хребтом. Урочище Бордоба

Пунктиром на карте обозначались многие истоки восточнопамирских рек
Пунктиром на карте обозначались многие истоки восточнопамирских рек

Перевозка детей во вьючных люльках
Перевозка детей во вьючных люльках

Переход каравана экспедиции по мосту через Язгулем
Переход каравана экспедиции по мосту через Язгулем

Дети рабочих Ботанического сада на бывшем ишан-даште
Дети рабочих Ботанического сада на бывшем ишан-даште

Месторождение ляпис-лазури в мраморной скале на высоте 4 570 метров
Месторождение ляпис-лазури в мраморной скале на высоте 4 570 метров

Издалека надо носить дрова в кишлак Сниб на реке Гарм-Чашма
Издалека надо носить дрова в кишлак Сниб на реке Гарм-Чашма

Пограничники на Южном Памире
Пограничники на Южном Памире

В малиннике Памирского ботанического сада всегда можно увидеть гостей из Хорога
В малиннике Памирского ботанического сада всегда можно увидеть гостей из Хорога

Здание полной средней школы в Хороге
Здание полной средней школы в Хороге

Стена крепости Каахка - древней столицы Вахана и Ишкашима у кишлака Намангут
Стена крепости Каахка - древней столицы Вахана и Ишкашима у кишлака Намангут

Одна из бухт Сареэакого озера
Одна из бухт Сареэакого озера

Подъем на ледопад Кашал-аяк
Подъем на ледопад Кашал-аяк

Вид на юго-запад с перевала Кашал-аяк
Вид на юго-запад с перевала Кашал-аяк

Высочайшая в мире гидро-гляцио-метеорологическая обсерватория на леднике Федченко
Высочайшая в мире гидро-гляцио-метеорологическая обсерватория на леднике Федченко

Аэропраздник в Хороге
Аэропраздник в Хороге

Так на Пянджской тропе проводили по оврингам развьюченных лошадей
Так на Пянджской тропе проводили по оврингам развьюченных лошадей

Там, где тропа исчезала совсем, проносили груз в обход скалы по воде
Там, где тропа исчезала совсем, проносили груз в обход скалы по воде



© Скиталец, 2001-2011.
Главный редактор: Илья Слепцов.
Программирование: Вячеслав Кокорин.
Реклама на сервере
Спонсорам

Rambler's Top100